Шрифт:
— Ты?! Ну и ну!
На нем была Митькина стеганка, меж ног — развязанная котомка: Сергей доедал последний кусок хлеба и огурец. Митька молча смотрел то на Сергея, то на свою пустую котомку, и брови его медленно сдвигались к переносью. Наконец произнес, усмехнувшись:
— Однако, быстро ты… Небось, даже обрадовался, что я отстал?
Сергей покраснел, нахмурился:
— Брось ерунду болтать! Просто жрать захотелось. Пожалел, что ли? У меня есть немного хлеба — отдам.
Митька махнул рукой:
— Ладно уж, пей вот! А куфайку снимай — промерз я.
Сергей торопливо скинул стеганку, припал к котелку.
— Ух, хорошо! Прямо от сердца отлегло… Спасибо, Митя. — Но вдруг испуганно округлил глаза. — Тебя никто не заметил, когда лез в вагон?
— Не знаю. Не оглядывался. Не до того было.
Сергей совсем расстроился:
— Ну как же ты, а? Ведь если увидели — конец!
Он беспокойно поднялся, подошел к двери и осторожно выглянул из вагона. На путях, видимо, было все спокойно, да и поезд, дернувшись по-сумасшедшему, покатился со станции.
— Ну вот, — сказал Митька, — зря ныл.
Он сидел в углу на соломе и, пытаясь согреться, тихонько дышал себе в ладонь. Сергей несколько раз глянул на Митьку, потом произнес дружески:
— Чего молчишь-то? Обиделся, что ли? Плюнь! Давай-ка лучше закурим. Нашел еще немного табачку.
Митька протянул руку:
— Черт с ним, авось степлею.
Сергей обрадовался, зашарил в карманах, достал клочок мятой бумажки, разорвал напополам, одну половинку Митьке дал, в другую себе сыпнул табаку. Митька непослушными пальцами принялся неумело крутить папироску, но она никак не получалась. Сергей уже и прижег, и накуриться успел, а он все еще мусолил папироску, пока не лопнула бумага и не просыпался табак.
Сергей рассердился.
— Калека! Не умеешь — попросил бы меня. Последний рассыпал!
Митька добродушно усмехнулся и хотел было выбросить бумажку. Однако задержал в руке — там было что-то написано. Поднес ближе к глазам: «Сорокину Серг… явиться на… 28 сентября 1942 г…»
— Это куда тебе надо было вчера явиться? — заинтересовался Митька.
Сергей поперхнулся дымом:
— Что? Как куда? С чего взял?
Но увидел у Митьки клочок бумажки, побледнел.
— Отдай!
Митька еще не успел ничего подумать, как Сергей рванулся к нему и вырвал из пальцев бумажку. Они несколько секунд смотрели друг на друга: Сергей настороженно, с затаившимся страхом, Митька остро, напряженно, соображая что-то.
Наконец, Сергей засмеялся деланно:
— Вот ведь ерунда какая…
Но Митька уже все понял: это повестка о призыве в армию. Таких бумажек он вдоволь насмотрелся, когда Пахомыч каждую неделю вручал их парням и мужикам.
Митька поднялся, выдавил глухо:
— Так вот ты кто. Бежишь, значит?
Сергей отступил на шаг.
— Чего выдумываешь, чего плетешь? Ведь знаешь, куда еду. — Но, взглянув в Митькины холодные, высветленные ненавистью глаза, надломился, заговорил жалобно, торопливо, сглатывая слова: — Ведь пропаду… Не выдавай… А, Мить?.. Вовек не забуду…
Митька медленно шел на Сергея, не сводя с него глаз, цедил слова сквозь сжатые зубы:
— Значит, наши воюют, а ты бежать, да? Наших убивают, а ты на Урал прятаться, да? Бедненьким прикидывался? Пальтишко дряхленькое напялил? Жалостную сказочку придумал?
Сергей, совсем растерявшись, молча отступал от Митьки, и только когда уперся спиной о стену рядом с дверью, выдавил:
— Кончай, слышишь? Отойди. Ударю.
Но Митька словно оглох, надвигался и надвигался на Сергея, тесня его теперь вдоль стены. Глаза все те же: холодные, страшные, беспощадные, и слова — будто камни:
— Гад! Сволочь! Убить тебя, как фашиста!
Сергей вдруг схватил мешок, вскрикнул по-заячьи и выпрыгнул из вагона.
Он упал удачно. Вскочил, погрозил Митьке кулаком.
— Паскуда! — выругался Митька и отвернулся. Вдали уже были видны дымные трубы Узловой…
1970 г.
Лошадка
В те дни, когда Илья Павлович приезжает погостить на дачу, тихая однообразная жизнь сразу обрывается, как старая кинолента, и начинается радостная суматоха: папа бежит в магазинчик, мама разжигает керосинку, тетя Софа и тетя Люся вдруг принимаются громко разговаривать и смеяться. Ухватив Илью Павловича за руки, они тянут его в разные стороны, будто хотят разорвать на две части.
— Идемте на реку, — говорит тетя Софа.
— Нет, пойдемте по ягоду, — зовет тетя Люся.
Илья Павлович хохочет и, изображая маленького капризного мальчишку, садится на землю, чтобы его никуда не увели.
Он шумный, веселый и щедрый. Для любого у него припасены шутка и улыбка. Тетя Софа его называет милым, обворожительным человеком, а тетя Люся — добрым гением.
Илья Павлович никак не может обойтись без подарков. Пойдет в лес — зеленых шишечек наберет, бусы сделает, согнется в шутливом поклоне: