смертью, где убитые ожидают отмщения. Место не слишком приятное — там серо и холодно, и

призраки даже не могут поговорить друг с другом, только с живыми людьми. Я говорил

с Основателями, и тут посреди беседы еще кто-то подошел и спросил меня, не Люция ли Малфоя я

сын. Это был твой отец».

Теперь Драко поднял взгляд и увидел Гарри, вернее, его огромные глаза на совершенно белом

лице. Его губы беззвучно двигались.

— Нет. Я не верю тебе. Ты говорил с моим отцом? Ты?

Драко кивнул.

«…И с матерью».

Гарри нащупал за спиной стену и оперся на нее, словно был не в силах стоять.

— Ты лжешь. Ты должен лгать.

— Ты знаешь, что это не так.

— Я не понимаю… — теперь в голосе Гарри появилось ошеломление. — Почему ты мне

не сказал?

«…Я говорил с твоей матерью. Она хотела узнать — какой ты, как ты живешь… И еще — Сириус.

Они спрашивали про Сириуса. Она думали, что после того, как они умерли, ты живешь с ним. Они

ничего не знали ни про Азкабан, ни про твоих дядю и тетю — ничего, они думали, что у тебя было

счастливое детство с ездой на летающем мотоцикле и беготней по полям с большой черной

собакой — это, конечно, все очень трогательно…»

В лице Гарри что-то дрогнуло, словно разбилось что-то очень важное и необходимое, и теперь

Драко точно знал, что Гарри поверил ему, — в противном случае он бы не выглядел так.

А теперь самая трудная часть. Это было трудно, куда труднее, чем он думал — хотя он считал,

что настолько хорош в этом, что все пройдет легко и просто. Но это было не так. Однако он должен

был идти дальше.

«…Знаешь, они были там все это время — все время, пока ты рос и, держу пари, твои дядя и тетя

говорили тебе, что твои родители на небесах… — нет, все это время твои родители ждали когонибудь, кто придет и отомстит за них…»

— Заткнись, — вслух сказал Гарри, его голос был опасно тих. — Просто — заткнись, Малфой. Ты

не…

«…Но возможно этого никогда не случится, потому что — посмотри правде в глаза — для этого

кто-то должен убить Темного Лорда, а я не уверен, что это возможно сейчас…»

— Убирайся из моей головы, — зашипел Гарри и, сжав кулаки, оттолкнулся от стены, словно

собираясь ударить Драко. Драко напрягся и подобрался, готовый к атаке, но Гарри не двинулся

к нему. Он просто стоял и трясся.

Драко чувствовал волны гнева, исходившие от него, но эти эмоции были совершенно иные,

нежели те, при помощи которых он разбил футляр в кабинете Лупина — гнев был только одной

из составных частей этого ядовитого коктейля из вины, смятения, ужаса, тоски и неимоверного,

всепоглощающего горя.

— Он никогда не простит меня, — подумал Драко, — и Гермиона тоже, только не за это. Он

заставил себя думать об этом — словно сжимал в руке осколок стекла, резавший кожу, позволяя

боли подниматься вверх, очищая разум, и слыша в ушах голос отца: Боль делает тебя сильнее.

— Что с тобой, Малфой? — голос Гарри срывался, но звучал решительно и требовательно. —

Какого черта ты не сказал мне этого раньше? Ты должен был мне сразу это рассказать, а ты лгал

мне, ты — лгун, такой же, каким был всегда…

«…И что бы это тебе дало? Если то, что Червехвост сказал Гермионе, правда, и Темный Лорд уже

мертв, ты ничего уже не можешь сделать — нет возможности отомстить за них, они навсегда

останутся там, и ты не увидишь их никогда, даже если умрешь».

Гарри окаменел, яростно сверкая глазами: Я сказал тебе — убирайся из моей головы! —

прошипел он. — Ты что — не слышал?

«…И они все ждут, когда же ты отомстишь за них, и удивляются, почему ты этого не желаешь —

266

может, ты забыл про них?..»

— Заткнись! — Гарри кинулся и, схватив Драко за грудки, со всей силы ударил его об стену.

На мгновение Драко даже показалось, что раздавшийся хруст исходит от его собственной головы,

стукнувшейся о камень. И тут он понял, что это не так: адмантиновая дверь за спиной Гарри