— Вероника! — опять раздался умоляющий голос. Мамин голос! Если Ника спит, то зачем маме так долго и настойчиво звать её.

— Девочка моя, где же ты? — заплакала неподалеку какая-то женщина, и тут Нику слов-но толкнул кто-то.

Она открыла глаза и ахнула. Над ней сияли яркие звезды, а луна, словно огромное лицо куклы, улыбалась ей.

— Ни-и-ка-а-а! — раздался, совсем рядом, протяжный голос брата Саши. — Ника-а, отзовись!

Голоса стали удаляться от девочки. Она вдруг всхлипнула и вскочила на ноги. Над её го-ловой нависли огромные кусты чертополоха. Они словно дремучий лес закрывали Нику от брата, от мамы, от отца, который тоже, наверное, искал её, свою любимицу.

— Мама! Ма-а-а-ма! — закричала Ника что было сил.

Она завизжала громко, что бы этот удаляющийся голос вернулся к ней, не исчез, не оста-вил её здесь одну, среди нависших над ней колючек, среди звёзд, и среди пугающей ноч-ной тишины.

— Мама! Мама! Я здесь, мама! Я здесь… — кричала девочка, даже когда чьи-то руки подхватили её и прижали к себе, и когда эти же руки стали торопливо и нежно гладить её плечи, руки, голову, даже тогда она кричала и повторяла охрипшим голосом:

— Мама я здесь, я здесь мама, я здесь…

— Так девочка моя, посмотри на меня! Так, хорошо! Теперь налево, потом направо! Хо-рошо! Ты просто умница. Итак, поправляйся и не пугай больше своих родителей. Хорошо? Ты обещаешь поправиться?

Добрые глаза доктора дяди Егора, папиного друга, ласково смотрели на девочку, и она, увидев, что он улыбается, тоже улыбнулась в ответ.

— Так ты обещаешь больше не болеть?

— Обещаю! — тихо прошептала девочка.

Доктор довольно потер руки, с обожанием посмотрел на девочку, но затем, подняв вверх палец, строго произнёс:

— Ну, а пока что спи больше, и ешь хорошо. А через недельку, чтобы на речке уже ку-палась с ребятишками. Понятно? А я приду, проверю, как ты выполняешь мои предписа-ния.

И хитро улыбнувшись, доктор надавил Нике на кончик носа. Он ушёл, а девочка, по взрослому вздохнув, отвернулась к стене и закрыла глаза. Но вдруг, словно о чем-то вспомнив, она вскочила, и сев на койке стала ощупывать голову, повязанную белым платочком. В это время дверь в детскую открылась и вошла Мария. Увидев дочь, сидящую на койке с платком в руках, она грустно улыбнулась, и присев рядом, прижала острижен- ную наголо голову дочери к своей груди.

— Прости Вероника! Но мы с папой измучились выбирать колючки из твоих волос. Лег- че было состричь их, но… ты спала, и быстрей всего и аккуратней получилась именно эта прическа. Не горюй, девочка моя! — говорила мать, вытирая своей шершавой натружен-ной ладонью слёзы, бегущие из глаз дочери. — У тебя вырастут волосы ещё красивее и ещё лучше, чем прежде, вот увидишь!

— Нет! Нет! Никогда они больше не вырастут! Никогда! — рыдала девочка, уткнувшись лицом в материнскую грудь.

И кто знает, может уже тогда, эта девочка в первый раз почувствовала зависимость своей жизни от всех тех " милых" мелочей, идущих родом из детства. Кто знает!!!

Ника лежала под высокой старой урючиной, одиноко стоящей посреди огромного ого-рода. Девочка устала читать и лежала теперь, уставившись в синее небо, на проплываю-щие высоко облака. Какое это увлекательное занятие, наблюдать за ними! И чего толь-ко не увидишь в этих удивительно быстро меняющихся картинках. И всадника на коне, и бабу-Ягу со ступой, и деда Мороза с мешком подарков за спиной, и даже красавицу Васи-лису в короне, с длинной косой…

Вспомнив о своих волосах, девочка вздохнула и закрыла глаза. Прошло уже две недели, как произошел этот случай с ней. За две недели волосы немного выросли, и теперь торча-ли ежиком на макушке. Каждый день, под воротами их дома собирались толпы мальчи-шек, и какой-нибудь парламентёр, заходя с опаской во двор, кричал гнусаво:

— Тётя Мария, а Ника сегодня выйдет на улицу?

Мария в это время возилась с сепаратором, и, услышав крик, вопросительно смотрела на дочь, но, увидев испуганный взгляд, и плотно сжатые губы девочки, выходила во двор и отвечала мальчишкам печально:

— Нет, мой родной, пока Ника не пойдёт гулять.

— А почему? — канючил мальчишка, но Мария грустно улыбнувшись, отвечала:

— Скоро, скоро она выйдет. Ещё чуть-чуть поправится и выйдет.

Мать с тревогой вглядывалась в серьезное лицо своей дочери. Хорошо ещё, что она не успела устроиться на работу, а иначе Вероника была бы дома одна. Нет, одну её нельзя оставлять. Эта тревога в огромных черных глазах совсем не детская, и улыбка порой про-скальзывает на её губах совсем невесёлая. Если бы были дома старшие дочери! Но они учатся в городе, и приедут недели через две. А что тревожит это маленькое сердечко, о чем печалятся эти глаза, кто ж его знает? Мария ни о чем не спрашивает дочь. Хватит расспросов! Всё хорошо, что хорошо кончается, а грусть может быть по волосам. Ничего, это дело наживное. И поэтому не надо обращать внимания на мелочи, а лучше всего отвлечь дочь от грусти. И именно тогда Ника узнала многое о жизни, о детстве Марии, о её юности, о её любви…

Ника слушала воспоминания матери сначала словно нехотя, а затем в её глазах вспыхи-вало любопытство, и она начинала жадно расспрашивать о жизни в военные годы, о лёт-чиках, о вечерах, устраиваемых в местном доме Офицеров.

Мария родилась в Оренбуржье, в небольшом степном поселке, под грозным названием Гремучий. Шестнадцатилетней девчонкой она уехала работать в Сорочинск. Это было в 1944. Все уже знали, что скоро конец войны, и может, поэтому бравые летчики, которых в небольшом Сорочинске было немало, не раз намекали розовощекой хохотушке Марии о своих самых серьезных намерениях.