искоса на раздевающуюся Нику, она проговорила:

— Вот смотрю и удивляюсь. Чем больше живу на свете, тем интереснее становится!

— Это что-же стало так интересно моей тёте Фане? — с улыбкой спросила Ника, расче-сывая на ночь свои длинные волосы.

— Да вот смотрю, дети у тебя, какие большие стали! Данил лицом и в Толика и в тебя, а характер видно в отца, спокойный, рассудительный. А Гера, вылитая ты в детстве, та-кая же непоседа, хотя лицом она не похожа ни на кого из наших. А особенно глаза! Таких глаз очень мало существует в природе!

— Но ведь они есть! — пожала плечами Ника, и отложила расческу в сторону.

— Есть! Я за свою жизнь видела только у двоих такие глаза!

Тётя Фаня замолчала, видимо ожидая вопроса, но Ника отвернулась в сторону, делая вид, что взбивает подушку, лежащую рядом.

— Такие глаза я видела у Тоси, вашей бывшей соседки, и, у её сына Владимира!

Ника замерла, словно её застали на месте преступления, но затем, опять схватив подуш-ку, она принялась колотить её так энергично, что тётя Фаня, посмотрев с усмешкой на племянницу, промолвила:

— Хватит подушку мучить, скоро из неё уже перья полетят.

И вздохнув, добавила:

— Ей много лет, как и мне!

Ника словно очнулась, стыдливо положила подушку на место, и, встав с кровати, прошла к краю веранды. Улицу освещали фонари, в парк шла молодежь на танцы…

— Так это правда?

— Что?

— Что отец Геры — Володя Зоринский?

Ника молчала. Что она могла сказать этой умной, пожилой женщине? И разве можно бы-ло тревожить то, что запрятано за семью замками. Но молчание становилось тягостным, и, наконец, она тихо произнесла:

— Почему ты так решила тётя?

— Я сегодня утром видела Владимира в Центре, вместе с Тосей. Он приехал её прове-дать. Когда я увидела его глаза, улыбку, губы, я почему-то решила, кто может быть от-цом Геры. Ведь он писал тебе? Верно?

Ника стояла молча у самого края веранды, обхватив плечи руками, и вглядываясь в освещенную ночными фонарями улицу.

— Значит он здесь, он тоже здесь, здесь, здесь… — стучало в её висках.

Но раздавшийся опять голос тети Фани вывел её из оцепенения.

— А я ведь им похвалилась, что племянница с детьми приехала. Дескать, молока для каши купить надо…

— Нет, тётя, ты ошибаешься. У Геры был другой отец! — вдруг произнесла Ника и сама себе ужаснулась. Неужели она отрекается от Володи!

— Ну и ладно. Другой так другой! — согласно закивала головой тетя Фаня, с трудом под-нявшись, пробормотала:

— Эхо-хо, жизнь то, как мчится. И я ведь девкой молодой была, да горячей! И ошибок было, не счесть!

Зевнув, она перекрестила рот, себя, Нику и поплелась в дом, что-то бормоча себе под нос.

Ника лежала под тонким одеялом, и ей было жарко. Она раскрылась, но жар не прохо-дил. Тело, словно раскаленное железо, пылало и требовало прохлады. Ника сняла ночную сорочку, но жар опять не прошёл. Залаяла Белка, и Ника, вскочив, бросилась к краю ве-ранды. Вдоль забора метнулась чья-то небольшая тень.

— Видно кошка! — вздохнула женщина, накидывая халат на голое тело.

Она постояла, глядя куда-то в ночное небо, но потом вдруг развернулась и тихонько сту-пая, стараясь не скрипнуть расшатанными половицами, сошла по ступенькам крыльца вниз. Тихонько стукнула калитка. Белка заурчала, но лаять не стала. Ника прошлась не-много и остановилась, словно понимая, что она делает что-то не то. Но тут-же упрямо мах-нула головой, отчего её длинные волосы разметались по плечам, и, рванувшись, она по-шла вперёд.

Она словно летела! Её босые ноги едва касались земли, но Ника ничего не замечала кру-гом. Она шла, она мчалась на эту встречу, на это свидание, как будто боялась опоздать. Ника прошла Ручей, и холодная вода обожгла ей ноги.

Она шла не спеша, когда позади неё вдруг послышались шаги. Но она не испугалась, а лишь замерла, закрыв глаза и прижав руки к груди. Сильные мужские руки обняли её, и тихий ласковый голос прошептал:

— Здравствуй мой милый Стриж!

Она стояла не шевелясь, словно боялась, что если повернётся, или что-то скажет, то виде-ние исчезнет. Закрыв глаза, она молча внимала этому голосу.

— Я знал, что ты придёшь! Я ждал тебя, любимая! Я ждал тебя целую вечность, и ты пришла!

— О, Боже, что я делаю? — вдруг пронеслось у Ники где-то там, в глубине её сознания.

Она попыталась что-то сказать, но жесткие властные губы мужчины нашли её губы, и впились в них так, словно хотели утолить жажду любви горевшую в них.

— Я люблю тебя! — шептали эти жесткие губы.

— Я люблю тебя! — отвечали другие.

Но они не смели сказать:

— Что мы делаем с тобой? Мы воры, просто воры, укравшие эту ночь для нашей любви. Преступной любви!