Они, эти губы молчали, лишь отвечая на поцелуи, ласки и ту страсть, которая словно горела сейчас в ночи ярким огнём.

Мужчина и женщина! Кажется, они сами были похожи в этот момент на две ночные ба-бочки, которые слетелись на этот огонь, и, не ведая страха гибели, метались в этом огне, как-бы чувствуя, что миг их совокупления и был последний миг их жизни.

Уставшие, они лежали рядом, тесно обнявшись. Володя, перебирая волосы Ники, вдруг рассмеялся, и она с удивлением глянула на него.

— В этот раз тебе не придется обрезать свои прекрасные волосы. Кусты чертополоха боль-ше не потребуют своей жертвы. Этих кустов больше нет!

— Да, их уже нет! — грустно проговорила Ника. — Сколько лет их старались вывести, и всё напрасно. Стоило проложить здесь колею для машин, и всё исчезло! Остались лишь песок да глина!

Она задумалась, но Володя притянул её так близко к своей груди, что Ника опять услы-шала стук его сердца.

— Стриж, мой милый, славный Стриж! Как я люблю тебя, и всегда любил!

— Но я уже не Стриж, и совсем не похожа на ту маленькую стриженую девочку! — тихо за-смеялась Ника.

— Нет, ты навсегда останешься для меня той девочкой, в которую я был безнадежно влюб-лён всю свою жизнь!

— Неужели ты был влюблен в девчонку? Ты шутишь?

— Нет! Я не шучу! И, наконец, хочу перед тобой повиниться.

— В чем же? — засмеялась Ника.

— Ты помнишь, тебя обстригли в детстве. Ты тогда испугалась…

— Мужчину! Огромного, черного! Он, почему-то гнался за мной! — подхватила Ника, смеясь.

— Это был я!

— Ты? — Ника недоверчиво глянула Володе в лицо. — Но ты никогда не говорил мне об этом…

— Мне было стыдно, что я принёс тебе боль!

Ника смотрела в глаза мужчины, в ночи сейчас почти черные, на светлые волосы, в которых лунный свет отсвечивал таинственным блеском. Она провела пальцем по под-бородку мужчины, и ощутила толстые грубые шрамы. Так вот почему он приезжал тогда к ней в город, обросший черной нелепой бородой.

— Боль ты мне подарил навек! — хотела сказать Ника, но не посмела.

В сердце у неё что-то защемило, и, в едином порыве, прижав голову Володи к своей гру-ди, она замерла, и глаза её наполнились слезами.

— Так ты простишь меня? — скорее всего, почувствовала она, чем услышала вопрос.

— Я тебя прощаю, и всегда буду прощать! — ответила Ника прерывающимся голосом, зак-рывая глаза, и откидывая назад голову.

Скоро начнется рассвет. Тесно обнявшись, они идут по тропинке, поднимаясь наверх. С каждым шагом Ника чувствует, как растет и становится огромной та самая скрытая боль, которую не унять ничем, не утолить, не изгнать из сердца, и, которая словно дикий зверь опять будет грызть, и терзать её душу.

— Ты придёшь сегодня ночью? — целуя её, спрашивает Володя.

— Не знаю! — отвечает Ника, хотя она знает, что пока здесь Володя, она будет приходить и мчаться на эти свидания в Яр, в Яр своего детства, своей любви!

— Я буду ждать тебя! — говорит мужчина, и, женщина, соглашаясь с ним, тихо качает го-ловой.

ГЛАВА 17.

В доме была тишина. Все спали. Пройдя на веранду, Ника легла на свою скрипучую кой-ку и тут-же уснула крепким сном.

Наверное, уже давно был день, так как она слышала, как топочет по двору Данилка, о чем-то спрашивает у бабушки Гера, и как тётя Фаня ругает своих вечно непослушных коз. Когда же Ника совсем проснулась, был почти обед. Гера где-то бегала с подружками, Данилка во дворе играл в машинки, загружая их мелкими яблоками и сливами. Ника умылась и прошла на кухню, где тётя Фаня хлопотала у плиты.

— Завтракай, а то уже скоро обедать будем! — проговорила тётя, подвигая к Нике блюдце с вареньем.

Ника пила чай и думала о своём, когда тётя Фаня вдруг глянув на неё, спросила:

— Ты всю ночь была с ним?

Черные глаза молодой женщины с изумлением уставились на пожилую женщину, а по-том, растерянно захлопав ресницами, Ника опустила голову.

— Нехорошо это Вероника, нехорошо! Грешно! У тебя прекрасный муж, дети, которых он любит…

— Любит… — как эхо повторила Ника.

— Ну не знаю, любит или нет, но Володя женился год назад, и говорят очень удачно. На дочке какого — то большого начальника. Зачем же тебе ломать жизнь себе и ему?

— Разве я ломаю что-то? — тихо произнесла Ника, уставившись глазами, полными слёз, в блюдце с вареньем.

— Конечно! Со стороны виднее! Ведь ты не из тех женщин, которым двойная жизнь по вкусу. Нет! Ты из другого теста! Всё у тебя написано на лице, и ты не должна ломать жизнь себе и другим! — повторила опять тётя и, подумав, добавила: — Ты ведь уже однажды сде-лала это!