Таня молчала, понимая, что Иван рассказывает ей самое заветное - из тех воспоминаний, что есть у любого, но куда обычно нет доступа даже самым близким. И все же она отважилась положить свою руку ему на плечо и невесомым движением прикоснуться к его щеке.

– Когда я вернулся домой, - крепкий голос Ивана задрожал, - все было уже перевернуто вверх дном, и трое офицеров КГБ вытряхивали книги и распарывали подушки. Они пытались найти деньги и драгоценности, ничтожества! Как будто отец, даже и нарушая их бесчеловечные законы, преследовал личную выгоду! Мать, бледная, как смерть, сидела в углу, не в силах вымолвить ни слова. А отец, не скрывая брезгливости к этим подонкам, улыбнулся мне, будто ничего не происходило. Дом был разорен. Они даже отобрали у матери обручальное кольцо, ее единственную драгоценность, а в протокол обыска внесли случайно оказавшиеся у отца номера эмигрантских газет, которые он привозил из зарубежных командировок ради экономических статей. Стук двери, когда она захлопнулась за этими подонками, уводившими отца, показался мне ударом молотка о крышку гроба.

– Я читала, каково в те годы было сыновьям арестованных, - сказала Таня с невыразимым сочувствием.

– В одну ночь я лишился всего, - кивнул Иван.
– Любимого отца бросили в застенок, у нас отобрали квартиру и поселили нас с матерью в комнату в коммуналке. И хотя сталинские времена давно кончились, подлые большевики так люто ненавидели любого, кто посягал на их экономическую власть, что решили погубить отца. Я говорил тебе, что он умер от разрыва сердца в сырой тюремной камере, окруженный уголовным сбродом. Не помогла даже петиция, подписанная двумя тысячами рабочих его завода. Между прочим, в прошлом году у ворот завода отцу поставили гранитный памятник на том самом постаменте, где раньше красовался Ленин... А его сын, первый ученик и любимец класса, внезапно получил двойку по социологии, не захотев повторять фальшивые рассуждения нашего учителя-коммуниста, и лишился золотой медали, а затем все шло по тому же сценарию - меня даже хотели забрать в армию, если б я не поступил вместо университета в захудалый институт, дававший куда меньше возможностей для карьеры...

– Но что же случилось с твоей первой любовью, Иван?
– Таня смотрела с тревогой и нежностью, готовясь услыхать то, о чем давно догадывалась.

– Моя любовь, - голос Ивана срывался, - едва услыхав о моей беде, ушла к моему сопернику, а когда я попытался вызвать ее на разговор, гордо сказала, что бросила меня не из-за отца, а всего лишь по зову своего девичьего сердца... непостоянного, как сердце любой женщины. А мой соперник, напомаженный хлыщ из комсомольских работников, был внуком министра культуры... и следующей зимой блестящая первокурсница киноинститута Анна Шахматова уже снималась в одной из своих лучших ролей...

– Так вот какой ценой она достигла высот карьеры, - задумчиво сказала Таня. В голосе ее не было презрения - только глубокое сочувствие к кинозвезде, пошедшей на предательство своей любви.

– Не совсем, - возразил Иван.
– Анна чрезвычайно талантлива. И недаром она теперь просит меня вернуться - видимо, тот грех до сих пор тяготеет над ее совестью... Ведь я тогда был близок к самоубийству, и смог успокоиться, лишь решив, что женской любви не существует... что любят не мужчину, а лишь его деньги и его положение в обществе... Вот две причины, Таня, по которым я был холоден с тобой, по которым я так упорно бежал твоей любви и не отвечал на нее.

– А теперь?

Вместо ответа Иван заключил Таню в объятия и крепко поцеловал в полураскрытые губы, орошенные водяной пылью. Оба они от небывалого счастья закрыли глаза и позабыли об окружающем мире. Вот почему они так и не заметили Анну, смерившую целующуюся парочку озлобленным взглядом, и тут же отошедшую в сторону.

Волшебное путешествие за океан близилось к концу.

Серебристый лайнер с синими буквами КЛМ на борту уже погрузился в густой молочный туман московского неба, и лица наших путешественников отражали самые противоречивые чувства, как у всякого русского, возвращающегося на родину. Известно, что сытая и благополучная заграница манит его лишь до известной поры, покуда не наступает пора по зову сердца снова обнять родные березы. И все же, возвращаясь в отечество, русскому человеку не избежать привкуса боли и обиды за свою несчастную державу, которая, выбиваясь из сил, никак не может обеспечить благополучной жизни своим гражданам, расстроенная то внешним врагом, то внутренней смутой. Картины пустых отечественных прилавков встают у него перед глазами, перемежаясь подобием мгновенных фотоснимков с прилавков западных магазинов. Колдобины и ухабы российских дорог, бестолковщина, очереди, очереди и еще раз очереди, и знаменитая русская сердечность, при условии, что вас не отделяет от соотечественника барьер или стойка официального учреждения, ибо руский человек, получивший в руки хотя бы малую власть над другими, склонен мгновенно забывать идеалы православия, самодержавия и даже народности, превращаясь в сущее животное, облаченное в полагающуюся ему по должности форменную одежду.

В последний раз улыбчивые стюардессы подали перекусить, и Таня машинально положила в сумочку пакетик масла, упаковку французского сыра и аппетитное румяное яблоко. Эти крошечные сувениры она собиралась отдать соседям по лестничной клетке, небогатой семье с тремя детьми. То же самое сделали и Света с Федором.

– Ничего, - усмехнулся заметивший это Иван, - мы еще вытащим Россию из трясины, мы добьемся того, что она снова встанет в первые ряды мировых держав...

За неделю в Канаде он не только многому научился, но и получил от Верлена заверения в том, что швейное совместное предприятие будет создано в ближайшие дни, когда Поль снова, по пути в Гонконг, остановится на два дня в Москве. Ну и, разумеется, Ивану прибавлял уверенности в себе и прочный стеклопластиковый атташе-кейс, который он всю дорогу держал на коленях вместо своего любимого лэптопа. Аккредитив на оконное стекло и медвежьи шкуры тоже лежал у него в бумажнике, обещая в ближайшем будущем едва ли не вдвое увеличить валютный капитал фирмы. Отчего же его сердце словно томили тяжелые предчувствия? Или виною было присутствие в том же самолете Анны и Татаринова? В Амстердаме, где они провели ночь в прекрасной гостинице, оплаченной авиалинией, стало окончательно ясно, что жизненные пути президента фирмы и кинозвезды, видимо, уже никогда не сойдутся вновь. Вызвав его на прогулку без свидетелей, Анна держалась с нарочитой холодностью, и только под конец напомнила, что будет ждать от него окончательного решения через два-три дня в Москве. А Таня, зная, что Иван теперь навсегда останется с нею, перестала ревновать и вся лучилась счастьем, когда Иван, вернувшись в гостиницу, еще раз сказал, что любит ее. Видимо, свадьба Ивана Безуглова и его секретаря-референта была не за горами, и Таня даже вскользь говорила, что не собирается бросать своей работы. А может быть, предстояло одновременно сыграть и две свадьбы?

– Отличный камень, - вдруг донеслось до ее ушей.

Рядом с нею в проходе между креслами стояла Шахматова в дорожном льняном брючном костюме, источавшая аромат "Пуазона".

Таня вздрогнула, а Иван невольно бросил взгляд на ее новое кольцо с крупным прозрачным камнем, переливающимся всеми цветами радуги. Заметив кольцо сегодня утром, он решил про себя, что это весьма искусная имитация бриллианта.

– Ты неплохо платишь своим сотрудникам, Иван, - Анна испустила ядовитый смешок, - настоящих бриллиантов такого размера я себе позволить не могу.