Покорители
вернуться

Шамсутдинов Николай
Шрифт:

III

Он сквозь годы прошёл, этот жар… Потому ли, Как и встарь, стервенея, в крутой оборот Так природу берёт, не жалея ни пули, Ни червонцев, ни водки, наезжий народ? Поглядишь, как иной вас коммерции учит, Прёт в заветные поймы с ружьём и вином, Да и сплюнешь со злостью — ведь это же купчик Ворохнулся и смял сострадание — в нём. Это вскинулся хищник — вцепиться в добычу, Навалиться, подмять её и тяжело Закогтить её — всю! — под заёмным обличьем Воспалённое, алчное пряча мурло. И в кромешную ночь, воровскою порою, Чтоб отборным орехом бюджет подкрепить, Взять кедрач, да и выхлестать бензопилою, В безымянную пустошь его обратить. Он при деле — и зимник, быть может, роднит нас, Может, вместе мостим мы таёжную гать… Только, высосав душу, свербит ненасытность, И темней распалённая жажда — урвать! И здоровье в порядке, и нервы в порядке, Крепко спит, ведь он сердцем не врос, наконец, В мир тревог наших, наших раздумий, по хватке, По бессовестной, низменной сути, — пришлец. Мне известен такой… «Мандарин», с вертолёта, Люк закупорив грузною тушей, он бил Беззащитных лосей и смеялся: «Охота!..» — Бил и после описывал бойню, дебил. Бил на выбор зверей, как заправский сезонник, В налитое плечо уперев карабин. Обжигал покрасневшую щёку, в казённик Досылая исправно патрон, магазин… Бил, рискуя свалиться, над зимней тайгою На холодных ремнях зависая, но — бил, Бил, отпинывал гулкие гильзы ногою, Беззащитных молочных телят не щадил… Ах, с каким упоеньем он бил их: «Раздолье!» — (Это нужно увидеть…), чтоб, в синем дыму, В перезвоне и лязге, хмельное застолье Славословия, чавкая, пело ему. Он царил, применившись к звериному бегу, Умножая безрадостный список потерь… Ему кровь веселил по кровавому снегу Обречённо влачащийся, загнанный зверь. «Мандарин…» — я сказал… Нет! скорей, как налётчик, — «Хоть денёк, — рассуждал он, осклабясь, — да наш…» И ведь выбил бы чахлое стадо, да лётчик Заложил, упреждая, гневный вираж. Что же в памяти эта картина воскресла? Я в одном леспромхозе услышал, что вот Его — выплеснули из солидного кресла, И пыхнул ему гарью в лицо вертолёт… Ну и что ж? Он, видать по всему, пообтёрся В передрягах, и всё-то ему нипочём… Он сховал карабин, но зато обзавёлся, К пересудам и вымыслам, — фоторужьём. И уже он строчит о природе заметки — Не раскаянье, а конъюнктура велит, И довольно частенько в заштатной газетке «Друг природы…» — под снимками пляшет петит. И, должно быть, я всё ж чересчур субъективен, Но не верю в перевоплощение я: Как под пристальным дулом, перед объективом, Сжавшись, оцепенела природа моя: Её речки, проталинки, ельники, мари — Всё, с чем каждою чуткой кровинкою слит, До корней своих… И не поэтому ль в хмари Моё сердце и чаще, чем прежде, болит, Что я — и соплеменник ваш, и современник, «Покорители» севера, — значит, вдвойне Виноват за свершённое… Нет, не бездельник, Просто на пустячки отвлекался… Но мне Нужно вас показать и назвать! А смогу ли? А по силам ли мне, ведь, хоть криком кричи, Не прикроешь бумагою зверя — от пули, Только словом одним — не спасёшь кедрачи. Ну, так, что ж, отстраниться и, в мире суровом, Их оставить одних на убойном ветру И предать, обречённых?! Ах, если бы словом Можно было убийцу подвигнуть к добру… И, один на один с белым полем бумажным, От бессилия мучаюсь я, но опять Всё ищу это слово — о главном и важном, И никто не подскажет мне, где же искать…

IV

Только-только, затеплив студёное утро, Алым светом восток незаметно нагруз… Но царит на пространстве размашистой тундры, Обливая исконные выпасы, гнус. В одеяло плотней завернёшься — привычка: Хоть и мал, до костей пробирает, остёр, Гнус. Но шумно взъерошится ранняя спичка, И давнет исцеляющим жаром — костёр, И тебя, ослабевшего духом, поддержит, Кровопийц приструнит… Хоть берёт на измор Беспощадная тварь, у костра уже брезжит, Затекая в слабеющий сон, разговор: — Да-а-а-а, — и сочный шлепок, — это, язви, природа?! Мох да хляби, и живности нет… А давно ль Глухаря, куропатки — хоть бей с вертолёта!.. Дай-ка мази немножко… — Просну-улся… Отколь? — Вот в газетах трубили: «Романтика! Север!», — А всего-то зверья — лишь комар да мошка… Чёрт, опять сигареты я где-то посеял… — А газетчик к чему ж? — Принесло лешака! Ишь, пригрелся… поди, ничего и не слышит. Приблудился к колонне, какой с него прок? Так, случись что, и не пожалеет, распишет… — А ты не гомозись, и роток — на замок… — Эх, тоска-а-а!.. Вот мы в Нягани просеки били, Там лосей, не поверишь, как зайцев! — Да ну-у-у… — Что «да ну-у-у»! Пятерых, говорю, завалили… Ты представь — пятерых! И лосиху… Одну… — По лицензии? — Ду-у-ура… И, словно бы в замети Той, давнишней, зимы, всё во мне напряглось, Ведь протаял из давнего прошлого в памяти Сбитый наземь стальною удавкою лось. Помню непримиримый прищур Волобуева, Красный снег. Зверь оплыл серой тучей на гать, И звезда чёрной крови зияла во лбу его — Топором вырубали рога и, видать, Не спешили, подонки, не трусили, зная, Что на звон топора их никто не придёт… Вырубали рога, с каждым взмахом вгоняя Обух — в припорошенный созвездьями свод. (Снег под ними повизгивал, точно магнезия…) Запалили костёр, так поведала молвь, И огонь, матерея, с щербатого лезвия Жадно слизывал окостеневшую кровь, Багровел и чадил на ветру… И, похоже, Слив тяжёлые пальцы свои в кулаки, Врос в раскисший сугроб Волобуев, и кожу Натянули на жёстком лице желваки. …Гнус наглел… А меж тем, обрастая смешками, В похвальбе неуёмной, смакуя разор, Шелестел доверительный шёпот мехами, Да подранков и жертвы считал разговор: — Ну, так слушай… Мы зазимовали в посёлке, Да ты помнишь, за базою, на берегу. Слышал я, там — охо-ота, да, веришь ли, волки Поджимали — не высунешь носа в тайгу. Ну, так что оставалось нам? — карты да бражка, Так и пухли со скуки. А тут, поутру, Глянь я мельком в окошко — оленья упряжка У соседнего дома… Я — мигом к «бугру», Так и так, мол… должно быть, родня из Угута К Айваседе… упряжкой… Как хошь, понимай, Но такие дела, мол, и — раннее утро… Спит посёлок… И он мне мигает: «Давай!»… Рад стараться! — я тотчас к упряжке… На ЗИЛе… Борт откинул… Стоят… Вот потеха была! — Подхватили олешек мы и погрузили Вместе с нартами… В кузов… И выдох: «Дела-а-а…» — И куда ж вы их? — Ясно дело, загнали В мехколонне соседней на мясо — товар, Ты и сам понимаешь… — А если б поймали? — Да поди догони нас! К тому же, навар — Ящик водки… — А что же хозяин? — Подался За озёра — пропажу искать. До сих пор, Видно, ищет… Но тут у палатки взорвался Чадный рык вездехода и встрял в разговор, Разом скомкав его… И давнул в мою спину Дизель жаром, и, спрыгнув с крыла, невысок, Он прошёл мимо нас, «покоритель», закинув За плечо невесомый, как видно, мешок. — Да-а, добытчик, однако… — и так прознобила Голос лютая зависть, — ишь, наторговал, — и заморосило: — Деньги… Стойбище… Ханты… Продал… Обменял. — Кто такой? Как ни встречу, он вечно с мехами, То лиса, понимаешь, то просто — песец… Неприступный, сурьезный такой… Не механик? — Нет, — протяжная пауза, — просто… купец… Это он! — на глаза нахлобучивший веки, Оценивший давно эту землю в рублях. Как тут быть? — забродила алчба в человеке, И взбрыкнул неожиданно купчик в кровях. До чего ж оборотист наезжий народец, Есть, мол, водка, давай, мол, и рыбка, и мех, — До сих пор для иных автохтон — инородец, И споить его, и облапошить — не грех, Благо, прост и доверчив… А то, как в карманы, В заповедники руки — хватай! — запустить, Оголить их… Барыш! И чужие капканы, Когда нарыск песцовый густеет, — зорить. И разбойничьей снастью, бахвалясь уловом, Реку выпростать в раже, потуже набить Битой птицей да зверем кладовые — словом, От корней до макушки тайгу обдоить. Я понять постарался б, когда бы в прокорме Было дело… А здесь — баловство? Перестань, Вечный данник природы, забывший про корни, Вымогать у природы кровавую дань! Но взывать к его совести — это полдела… Нужно вдарить в набат, да погромче, пока И детей не подмяла алчба, не разъела Души их психология временщика! Да и сами собою едва ль перестанут Оккупанты природу мытарить… Итак, Наступает стальная страда, к океану Отжимая звериные кормища… Как От земли своей не заслониться зевотой? Как земного доверия не потерять? Как проблемы индустрии с прочной заботой О природе по чистым законам связать?— Чтоб потом, отрезвев уже, не ужаснуться Окаянной бездумности — что, мол, творим?! — Чтоб в железном движении не разминуться, Локти, локти кусая! — с грядущим своим…

V

Схлынул с берега гнус, и в окне потемнело… Он прошёл и присел у порожка, в упор — Льдинка синего взора, и прошелестело В загустевшем, свирепом дыму: «Рыбнадзор!..» Привалился спиной к тёплой печке, сутулый, А черняв и скуласт, ну, татарин точь-в-точь, Затянулся — и на измождённые скулы Кашлем выбило алые пятна. …В ту ночь, Взяв двоих, затопив самоловы, он двинул Мимо сонного плёса, да квёлый движок Заблажил… Он пригнулся к мотору, а в спину — Раз! — удар и, с присловьицем хлёстким, — в висок, И — вода взорвалась и сомкнулась. И тут же Потащила на дно, оплетая собой, Уж так люто давнула, так стиснула стужа, Высекая из сердца слепящую боль, Что дыханье зашлось. И, уже задыхаясь, Он всплывал и тонул, обессилев, и вновь Жадно, с яростью рвался наверх, выбиваясь Из беды, будоража сомлевшую кровь, И ведь выплыл! Отлогую отмель нащупал, И кромешную стужу, и мрак превозмог, Зацепившись размытым сознаньем за щуплый, Протянувшийся издалека огонёк, Выбрел по мелководью, уткнулся в густые Тальниковые заросли — мрак позади… С этих пор-то и хлюпают хляби речные, Неусыпно ворочаясь, в хлипкой груди. Тех двоих встретил в лодке у мыса и ловко Обошёл, посылая «казанку» вперёд, Прямо наперерез им, ударил — и лодка Задралась, обнажая пропоротый борт. Матом ночь взорвалась… Он прицыкнул, однако, Бросив круг на двоих, близко не подпускал Браконьеров к «казанке», а — «Хитрый, собака!» — Под стволами добытчиков к берегу гнал. Выгнал, мокрых, к рассвету… Уж как его крыли Браконьеры, народ веселя, на суде! А инспектор молчал, лишь в глазах его стыли Две фигурки на чёрной студёной воде… Две зимы миновало. Он к лету вернулся, Худ, в казённой одёже… На смирной воде Встретил этих, двоих… Пусть другой разминулся б, Он — навстречу «знакомцам» попёр, ну, а те — То ль купанья боялись, то ль нервы провисли… — Заложили вираж, угорело вильнув, Ушмыгнули в проточку и чутко закисли В тальнике — видно, чуяли всё же вину… Помутнел браконьер: «Незадача!» — Как тут ни вертухайся, полнейший разор: Невода отощали, слиняла удача, Заскучала рыбалка… И всё — рыбнадзор! И уже с самоловом не сунься в протоку, Хоть стращали и дом подожгли, наконец, И не раз ему, воду буровя, дорогу Заступал среди ночи горячий свинец — Только непримиримее холод во взоре… Он спешит на «казанке» на тоню, крутой, Ибо помнит: под хриплым дыханием хвори Жизнь обтает, как хрупкая льдинка… Седой, Он спешит мир заветный спасать от разора, Словно эти урочища носит в себе, Защищая их от взматеревшего вора, Заскорузлого в неистребимой алчбе. Вор ухватист: мордующий ясные воды, Мощью техноса часто силён он, пока Не воспрянет от оцепененья природа И не даст ему, прочь вышибая, пинка… Увлекаем на север всем ходом державы, Сколько техники я по урманам встречал — Этот, битый тайгой, искорёженный, ржавый Да стреноженный цепкой травою металл. Ты бы рад, временщик, всё сграбастать в беремя, Да забыл, что силён ты — вот этой землёй, И не жди же, пока сердобольное время, Словно раны, залижет следы за тобой. След потравы вопит, временщик, за тобою, Он не скоро исчезнет… А вот рыбнадзор Приохотил и сына к реке, и порою До рассвета стучит на воде их мотор… И малец прикипел к ней, не щедрый на слово, По-отцовски глядит, ветром, стужей пропах — Это возобладала закваска отцова, Отзываясь раденьем в сыновних кровях… (Луч ложится румянцем на чуткие воды…) Он сидит на корме, погруженный в своё, — Не чужанин и не приживал у природы, А кровинка, наследный печальник её…

VI

Потянуло порой перелётов, и стая На родные гнездовья летит, а под ней, Перебранкою нервных курков нарастая, Поднимается лес вертикальных огней… Смёл усталую птицу огонь, от болота До пробитого неба горит вертикаль Липкой боли и страха… Охота: — Бей! Промазал! Ишь, гад, насобачился!.. Жарь! Я не вижу в пальбе лица человека, И, кромешный, от крови и пороха пьян, Зачинается день, лишь оглохшее эхо И рыдает, и стонет, забившись в урман. Распрямилось, над птицей сомкнувшись, болото, И так зримо я вдруг увидал, Как, вздымаясь, фантом вертикального взлёта Вбил нас в небытие — невесёлый финал… Словно трещина в небе, подбитая птица Больно сердце крылом зацепила… Скажи, Может в трещину эту наш мир просочиться, Обнажая каверны души? Там, где птица летела, зияют пустоты, Темнотой заплывая… А вспышки частят — Учащённое сердцебиенье охоты, И стволы, точно Судные трубы, гремят. А представишь ли ты, прикипевший к винтовке: Словно маятник бешеный, мчится Земля Амплитудой — от пули до боеголовки, Наши волосы — страх ли? сквозняк? — шевеля… Но всё злее, всё пуще ярится охота, Палец закостенел на горячем курке. …Вечер… Сумерки… Спят сапоги, полороты, Домовито бормочет вода в котелке, Кров из лапника прост и надёжен. Не спится, Ведь в исхлёстанном небе, как в вязком бреду, Тлея, так и стоит почерневшая птица, Затмевая живую, над лесом, звезду.

VII

Возвращаюсь туда, где родился я… Рядом — Тёплый ропот воды, и, как в детстве, знобит Молодой холодок. Эй, скорей по дощатым Тротуарам, сползающим прямо к Оби, На прибрежный песок! Ноги вязнут — с усильем Вырываешь… А дети навстречу несут Чайку… Мёртвую… Окостеневшие крылья Пуще клея схватил, перемазав, мазут… Он, поди, не дремал, так подкрался, убийца, Безобидная с виду, холодная слизь, Что, когда, всполошённая, вскинулась птица, Тёмной тяжестью на обречённой повис. Он держал её мёртвою хваткою, немо, И, покуда, взбулгачив ночь криками, страх Маял жалкую птицу, тоскливая немочь Всё страшней и страшней цепенела в крылах, Растекаясь по жилам… Не ваше наследство, «Покорители» севера?!. Издалека, Перекличкою вёсел окликнув, из детства Мягко торкнулась в сердце, вздохнул я, река. Оттого и вздохнул я, что вышло свиданье Невесёлым… Но зорней рекой, далеки-и-и, Потянулись из памяти в сытом сиянье Наливные, грудастые неводники. И я ровно увидел, как вровень с бортами, Сокрушить их тяжёлые плахи грозя, Шевелясь, засыпает студёное пламя Рыбы-нельмы, протяжной сороги, язя. Густо, с посвистом сыплются мокрые чалки На прибрежный песок. Отлагаясь во мне, Над водою мигают дотошные чайки, Словно белые паузы в голубизне, И следишь ты за ними рассеянным взором… Лишь потом, через годы, с газетных страниц В нашу, грустно писать, повседневность с укором Заглянули глаза погибающих птиц, Может быть, потому выползавших на сушу, Что спасенья искали у нас… Глубока, Бьёт мазутной волной в потрясённую душу, Намывая раскаянье, эта река, Благо, если б одна… Я знавал очеркистку — Торопясь в прогрессистках себя утвердить, Она нефти весь пыл отдала свой, без риска Конъюнктурщицей в эту вот пору прослыть: Всё плотней обступали в поспешных писаньях Буры, трубы, фонтаны — ну, весь антураж, И, понуро сквозя, растворялась тайга в них — Не живой организм, а — дежурный пейзаж… Умудрённости ей не хватало, чтоб здраво Оценить себя? Где ж тут природу беречь, Если спрос — на писанья? А у леса есть право В лучшем случае гатью под технику лечь? Этот жар да упорство — на доброе б дело! Ну, так что же рукой торопливой вело? — То ли, по простоте, ранней славы хотела Иль иного ждала, в нефть макая перо? И хоть нет в обличительном пафосе прока, Всё ж, поверьте, так хочется крикнуть порой: Не её ли герой сжёг урман?! И протоку Задушил в химикатах — не её ли герой?! Их бы не славословить, зарвавшихся, — можно Всю тайгу потерять, от вершин до корней… Бессловесна природа, тем чаще тревожно, Что всё меньше её — в душах наших детей… Мы-то в детские годы к ней были поближе — И в цветении помню тайгу, и в снегу, Но, когда в январе зори кличут: «На лыжи!», — Почему сына вытащить в лес не могу? …Всё активнее солнце — я смежил ресницы… Только не унимается мысль: может быть, Не по птице — по дряблому чучелу птицы Внуки будут о времени нашем судить? Вот когда бы тебе мой безрадостный опыт — О потравах писать да по ранней весне Браконьеров шерстить, вот тогда-то, должно быть, Ты меня поняла бы, сестра по вине, — Все мы общей виною больны… Но едва ли Осознали, что вот, подошли к рубежу. Не спасали природу, а больше болтали О болячках своих… Что ж я детям скажу?! Ведь не крикнешь, как встарь, им: «Здорово, ребята!» Птица дрябло обвисла в детских руках, И молчишь на дощатых мостках виновато, Угли в сердце и стыдные слёзы в глазах…

VIII

«Метеор» оперён бурунами… За мною Истекает слепыми огнями простор. Гомонит, засыпающей брезжит струною, Дизелями проворно стучит «Метеор». То ударит в буфете перебранка посуды, А то вскинется резко нежданный гудок Над рекой… Но внезапно, пробившись из гуда, По соседству со мною всплеснул тенорок: «…Ну, а дальше-то что?..» «Он — каюр, понимаешь?! — Низкий бас. — Спец, каких поискать, и к тому ж В тундре сызмальства… Кто он, теперь-то смекаешь? А как держит упряжку, хотя и не дюж…» …Вижу, не отстаёт… Ишь, забрало оленей — Прямо за вездеходом пластаются, ну, Словно кто привязал… Кто ж кого одолеет?! Неужели каюр? Эх, как я газану! В ноздри дым, смех глядеть! Они в сторону взяли Да по кочкам обратно… Смешнее всего, Что каюра-то с нарты смело. Изваляли Бедолагу в снегу… Ну, да он ничего, Улыбается: всё, мол, в порядке… Упряжку Завернули, догнав за протокой, вот так. Вижу, парня знобит, и сую ему фляжку С водкой — выпей, мол, но отказался, чудак. Ну, а мы не святые… Покуда он грелся У завхоза чайком, я решил подкузьмить: Отпластнул от буханки ломоть, загорелся И — с буханкой на улицу, мол, покормить… Сдобрил водкой ломоть — сам бы съел! — и к упряжке, Вот, мол, ешьте… Куда там! Отпрянули — знать, Угощенье-то им не по нраву. Дура-ашки… «Ну, а если, — Осадчий басит, — поднажать?» Аж взопрели, покуда буханку скормили, И, поверишь, быки-то глядят веселей. А Осадчий — с хореем уже: «Покатили?!» — И кричит, фалалей, багровея: «Скорей!»… Чёрт нас дёрнул! Я — в свист! Эх, рванули, род-ны-я! Я ещё наподдал — только комья в лицо. Мне в диковинку — я на упряжке впервые… Обернулся назад: глянь, каюр на крыльцо. Да куда там, ищи ветра в поле! Вот речка, Там я крупных язей брал… Олени — в намёт! Не спина у Осадчего — чистая печка, Ну, а высунься — ветер сбивает и жжёт. Распахнул полушубок, скаженный, и жарит По оленьим хребтам, обалдуй! А меж тем Солнце уж притонуло, и с севера, паря, Наползает — я так и встопорщился — темь, И мороз-то как будто крепчает… (И тут же Вспомнил я, как тоска подступает, когда Каждый шовчик возьмётся прощупывать стужа, По стежкам пробегая зубами… Беда! Да ещё в голой тундре…) …Струхнул я, и вроде Липким жаром всего окатило… Кричу: «Стой, Осадчий!» — а водка-то в нём колобродит, Водка гонит оленей. Я: «Стой!» — колочу В неподвижную спину. Хотя б оглянулся, Только рыкнул, чудовище: «А ни черта!» — Как навстречу нам прыгнул бугор… Захлебнулся Я горячею болью, и всё… Пустота… Прихожу в себя — ночь… Где Осадчий?! Ни звука… Где олени? — следы от полозьев текут Из-под пальцев, снежком притемнённые… Вьюга Зачинается, значит? И тут То ли шелест какой, то ли шёпот… Осадчий?! Точно, он выползает из мрака. «Нога…» — Прохрипел. Ну, а тут пуще крутит, и, значит, То не вьюга лютует в ночи, а пурга. Плохо дело! В ногах — ледяные занозы, Голо в тундре, хотя бы ложбинка иль куст, И Осадчий хоть мал, да увесист — сквозь слёзы И кляну фалалея, а всё ж волоку. А мороз сатанеет. И крикнуть бы! — ровно Вымерз голос, и холод под сердцем… «Дошли?» Э-э-э, куда там, валялись с Осадчим, как брёвна, Пока нас за Медвежьей протокой нашли. Нас-то, вишь ты, сперва на востоке искали, Следопы-ыты! (И сразу мурашки — так зло Прозвучал низкий голос…) Ах, если б мы знали!.. Вот Осадчему, язви ты, не повезло: Почернела стопа… Я и брякни: «Гангрена!» Мастер: «Ох!» — и скорей вызывать вертолёт… Отмахнули стопу, ладно не по колено, Ну так радуйся! Нет, он замкнулся и пьёт, И всё в толк не возьмёт, что могло быть и хуже… Тут качнуло нас, и, надвигаясь, в упор — Серый бок дебаркадера… Пристань. И тут же Дружно свистнули чалки, и наш «Метеор» Замер, и, заливая прибрежную глину, Побежала волна до приплёска, боднув Чахлый выводок лодок, и, мутно отхлынув, Потащила их с мусором вместе по дну, Будоража ленивую гальку… По скулы Притонул «Метеор» в заскучавшей воде, Протянулся на выход народ, и мелькнуло Притемнённое болью лицо в толчее. Это он! — уплывающий к выходу медленно… Я узнал его, вбок толчеёй оттеснён, По набрякшим рубцам, как по свежим отметинам Ледяной, стервенеющей тундры… И он Кепку приопустил, словно бы укрываясь… Меня ровно толкнуло к нему, но тут взбух Грузный гомон у трапа и, в дверь выжимаясь, На причале опал. Он пропал… Уж потух Тенорок его спутника. Медленно тлея, Чья-то песня рекою сплывала… Я дрог На осеннем ветру, то ль поверить не смея, То ли всё, что услышал, осмыслить не мог… А в душе занималось ознобное чувство — Гнев, я понял, — не жалость, не стыд: Верно, что не прощает природа кощунства, Горько, что невиновным она отомстит. Путь земной мной не пройден и до половины, А пустынь-то, потрав — за спиной! Но былое корим мы: мол, отчие вины Высекают из неба то ливни, то зной. Ну, а сами-то мы — доброхоты природы? Это счастье, что разум одёрнул, не дал Задушить в Каракумах сибирские воды, Обескровить, страну обирая, Байкал! Сами дали рвачам и прохвостам свободу… Не гордыню ли теша свою, Словно этих оленей, взнуздали природу, Гоним, слепо нахлёстывая, к небытию. Ну так хватит проектов и толков, Если в небытие упирается путь! Время, время настало — глазами потомков На свои же деянья взглянуть. Никогда не ответят им наши прогнозы, С чем мы их оставляем одних, Но зато высекаем из атома грозы, Что, сознанье слепя, замахнулись на них. Нет исхода в неловкой усмешке ухода От чужого несчастья… Ты только представь Вёрсты очередей за глотком кислорода, А потом, если сможешь, проблему оставь. Из проблемы не выскочишь — дело последнее! Давят беды свои, ну а пуще всего — Дефицит понимания и милосердия Ну а кто же ты, если не донор его?..

IX

Занедужило старое озеро: кто-то Взял да выгреб в него полцистерны тавота И добавил какой-нибудь дряни — видать, Долго озеро к жизни теперь поднимать… Как тоскливо насупился север, и хмуро Налегло на сердца ожиданье грозы (Вот и кстати штормовка), под ветром понуро Подползает к ногам маслянистая зыбь. Оскудели дородные глуби, и птица Не спешит на неверную воду садиться, Ведь весенней порою, в броженье урёма, Пропитала озеро дряблая дрёма. А давно ль, когда в жизни — сплошные кануны, Трепетала и тёрлась о лодки вода, Закипала вода, вспучив грузные луны Серебром истекавших сетей? Их тогда Распирало броженьем улова — литая Рыба светом сорила, и после, тяжёл, Всё темней клокотал, всё плотней, обмирая, Заходясь в рыжей пене, артельный котёл. Многих, многих озёрная сила вспоила, Как меня поднимала когда-то, мальца: Крепли мышцы, ветвились упругие жилы — Так идут по весне в звонкий рост деревца… А теперь ни умыться нам и ни напиться… И с тревогою, Вэлло, следим мы с тобой За мятущейся птицею над плосколицей, Почерневшей, как рок, безразличной водой. Потому-то и не отпускает смятенье, Что в тяжёлом движенье прогресс перемял До подлеска тайгу и, певец покоренья, Я потрав за лавиной стальной не видал, Сам прокашивал гулкие просеки, сеял Чадный грохот… Так не по твоим ли слезам, Хмурый Вэлло, ломилось железо на север, Приценяясь, как видно, к насупленным льдам? И в минуты душевной надсады Горько вижу я, как из подроста и мхов Нам бессильно грозят, в чёрных метах распада, Древа, сучья, валежины, сны пропоров. Лет пятнадцать — и вот мы у цели: Пересохшие русла, овраги, пески… Слава Богу, не всё уничтожить успели, Но к черте роковой — ишь, размах-то! — близки… Мы присвоили право решать, что полезно, А что вредно. И кто бы из нас ни решал, Так уверовал, путь просекая, в железо, Что в холодной крови растворился металл. И молчу я над вялой водой, размышляя: Тот, кто озеро — по слепоте? — отравил, Безусловно, из тех, кто, тайгу «покоряя», И других «покоренью» примером учил… Страшно, что безымянен он, этот «учитель», Потому что не найден и не уличён. Сколько он принесёт нам вреда, истребитель, Потребитель, по сути прогорклой. О чём Думал он, выгребая тавот? Всё о том же, Что огромна Сибирь, золотой материк, Что и эту потраву она переможет И урон-то, по меркам её, — невелик, Капля в море… А капля ли?! И потому-то Потрясенье саднит до сих пор, Ибо мёртво застыли озёра мазута Там, где птица, густа, поднималась с озёр… Где бродила обильная живность густая, Жгут — так прячут следы! — нефть, и траурный дым Иссушает сознание, переползая За лесной горизонт… Так давай проследим Его путь: он полнеба затмил, постепенно Концентрируясь в воздухе, в почве, в воде, Чтоб распадом, гниеньем в отравленных генах Заявить о себе… Поколенья в беде! Как преступно бездумны безликие песни О безоблачном детстве! На кой они ляд, Если небо забито отходами, если У детей наших лёгкие — с кровью! — горят. Не безнравственно ль, что лихорадочно ищем Панацею от страшных болезней, пока, Накрывая смертельною тенью жилища, Наша смерть вызревает в больных облаках?! Проморгали Чернобыль. А что провороним Мы на сей раз, ведь, как посторонних людей, Родники наши, реки, озёра хороним, Не сумев их спасти от кислотных дождей? И, как рыба, вверх брюхом — иллюзии… Скверно: Сонмы их высыхают средь книжных страниц, Безразличных плодя, и в итоге — каверны В детских душах, как в лёгких, и нравственность — ниц. Отвлечённо скорбя, тиражируя вздохи, Позабыв, что у голоса право — кричать! — Мы абстрактно страдаем, отрыжка эпохи, Научавшей не драться, а внятно молчать… Но, когда нас лесные палы обступают, До нутра прожигая, и в мёртвой воде Наши лица мерцают, — когда проливают Бытие — наше! кровное! — в небытие, Ощутите ли, как зачерствело молчанье? «Не среда обитанья — среда выживанья!» — Так поставлен вопрос… И всем нам — отвечать!

Х

Не заметил, как звёзды набрякли… Сомлело В костерке неуёмное пламя — видать, Нам пора на покой. Только хмурится Вэлло: «До-олго озеро к жизни теперь поднимать… Язви, всё испоганили, ведьмино семя!» — Разминает потухший в руке уголёк И понуро молчит, узловат и приземист, У бессильной воды, точно древний божок, Лоб морщинист и кроток редеющий волос… И глядит он куда-то за озеро, вдаль, Поднимая протяжную песню, — то голос Подаёт и царапает сердце печаль. Растекается звук над водой постепенно И пытает на отзыв холодную тьму, Возвращается эхом, как будто смятенно Стонут птица и зверь, отзываясь ему. Воет ветер на вырубках, горестно ноет, Задувая наш говор… Зайдя от Губы, Ветер, комкая песню, в просеках воет, Что уставились в нас, точно дула судьбы. Оттого ли пространство слезами наволгло, Что когда-то наступит тот сумрачный день, Когда слепо, при вое последнего волка, Захлебнётся испугом последний олень? Ты во что переплавишь безликую жалость, Больше занятый бытом, а не бытием? Как тут быть, отвечай, коль земля твоя вжалась В твоё сердце и ждёт милосердия в нём? Наши силы — иссякли? Призывы — прогоркли? Хищник — зол и ухватист, где можно, урвёт… Потому-то на лысом, понуром пригорке То не Вэлло поёт — само горе поёт, Растекаясь брожением смутным в туманах, Низким говором трав… Ну, а горше всего: Кроме этой, в болотах, в разливах, в туманах, Неуютной земли, нет иной у него. Где искать ему выпасы тощим оленям, Если сжались угодья в железном кольце? Что, с тоской и мучительным недоуменьем, Он читает в земном оскудевшем лице? Отстранясь от нас, как от врагов, затаённо Она смотрит, в оврагах и просеках, ввысь, Точно боль и обида спеклись в отчуждённость… Если б в нас — размышлением отозвались, Ведь считали мы: всё, что творится, — во благо… Но, когда я сижу, углублённый в своё, Слышу ропот глубинный, как будто бумага Рвётся под воспалённым дыханьем её, И такая в ней тёмная стужа, как в камне… И — встречаешься с пристальным взглядом воды, Что настойчиво, пасмурно смотрит в глаза мне, Словно я — провозвестник большей беды.