Покорители
вернуться

Шамсутдинов Николай
Шрифт:

XIX

Ветер, северный ветер урёмы оплавил, Обмирая, вдруг оцепенела вода, Льдом задёрнув глубины… Я точку поставил И тетрадь отодвинул. Когда Вновь вернётся ко мне ощущение лада С целым миром, с собою? Да как заслужить Равновесие духа и слова? Досада Хмуро тлеет в душе — от бессилья внушить Вам, соотчичи, — в неискупимые годы Мы не просто природу зорим — в долг живём… Отбирая, как кажется нам, у природы, У себя же, нелепое племя, крадём И прорухам своим дифирамбы поём. С истин сорваны пломбы… Не ждём гекатомбы… Но, по клятым законам прогресс торопя, Надсадились душой… Что банальные бомбы! — Мы куда как верней уничтожим себя, Добивая озёра и пущи, Сознавая, что в свой же черёд Истреблённое нами — в грядущем Нас самих, в пустоту и ввергая, вобьёт. Лишь спасённое — от вымиранья спасёт… Смысла нет, как и нет правоты, в поединке С терпеливой природою! Словно зерно, В милосердье к безбрежным массивам, к былинке Милосердие к нам же и заключено, Пробиваясь в урочные сроки ко свету, Где наглядна трава, достоверна роса… Низко кланяюсь, шапку снимая, поэту: Не зажилил госпремию, лишь бы леса Поднялись над обугленной Припятью. Внове Всем нам это движенье души? Не спеши С беглым выводом — жест, бескорыстный в основе, Верно соотносим с состояньем души, И она, в дерева претворимая, зрима, Саркастический опыт — двусмыслен и мним… Бытие, суть сцепленье соитий, — ранимо, И лишь Дух воплощаемый — неуязвим. Прорастая, как лес, сквозь сознанье и сердце, Он повсюду разлит, и пока, до поры, Он безмолвствует, кротко теплясь, в младенце, Но ему бесконечною мерой — миры. Мы творили железу проклятые мессы, Но, когда бы Господь воссоздать указал Проливное грядущее, в образе леса Я б — зелёным и синим— его написал… Как по осени бор, бытие облетает, Сопрягаются корни у нас и древес… Мы единством спасёмся! В раздумьях светает: В них шумит — закипающий, солнечный! — лес. Так пускай изначальная связь не остынет! Да пребудут в веках, словно Храм на Крови, В категории национальной святыни Лес на Памяти, Лес на Любви, Лес на Совести… Сгусток надежды и гнева, На асфальте Москвы, в заиртышской глуши Тем и жив я, что верой в грядущие древа, Как в исход кропотливой работы души… Мир вам, братья по чаяньям, древоязыки! Да пребудут, в пример всем идущим вослед, Неизбывно пред вечностью равновелики, Человек на Земле и Лес на Земле!

В лице Улисса…

Красноречива, средь алчущих передела Ниш, обживаемых нищими, так бывает, Слава меня, прочих пестуя, проглядела И до сих пор, как внял я, не наверстает, Тем лицемерней с годами её «не кисни!». Впрочем, наглядно в примерах благих, бессмертье Выбросит свежий побег из надсадной жизни, Чтоб утвердить в колоссах… Потом, при свете, Не перечтёшь, искупая себя, прощанье, Что ни тверди нам «бренчание клавиш Пресли…», С тем, что взрастило, минуя иных, молчанье Славных теней по ту сторону Стикса, если Только прислушаться… Солнце… Солон… полусонная, по колена, Пена прибоя… влачащиеся ракушки… Всё это влажно ветвится в твоём зрачке, но Не достигает отверстой души — в ловушке Зоркости к тайнам склонённого сердца. Сиро — В предназначении, к метаморфозам зноя, Море, плашмя, — виртуальная маска мира, Тесная мне… Так неласковая со мною, К скрипу биографов, к их бесконечным преньям, Кто ж я, скажи, с одиночеством и тоскою, Кроме того, что, однажды назрев, я — зреньем Неутолимо служу этой жизни, с коей Кротко смеркаюсь… Когда по мановению пера Отряхивают снег, то не перечат Традиции… Послушная вчера, Дверь, побледнев, не подалась навстречу. Куда ж назад? — по улочке пустой, Темно сомкнувшей вежды до рассвета, И даже снег притихший, под стопой, Мятущемуся не подаст совета… В кавернах гнёзд, гнездо вороньих свар, Ещё вчера, вечор, — участлив с вами, Неизлечимой ленью залит парк, Предпочитая не делиться снами, И — лжёт окно, ведь, невесом, вослед Ещё ошеломлённому, без меры, Вздох, прищемлён ладонью, на стекле Плодит в подтёках памяти химеры… Что ж старше этой сирости? — кольцо На безымянном. В порицаньях зыбких Пусть отдохнёт сумбурное лицо От вымученной, скомканной улыбки. Что вечности — приватная напасть? — Ведь ничего по сути не изменим Тем, что, упав и плача, не припасть К точёным, обесточенным коленям. Где ждут — обнять? Припасть щекой? Понять? В какую пропасть ни отверста память, Жизнь, что там ни пищи, не исчерпать Слезами, как любимую — стихами. Сутулясь, воплощённая беда, Так за плечи себя же обнимает, Что, обмирая, поздняя звезда Свою ж, в парсеках, зоркость проклинает. Итак, в недоумении, едва От потрясенья, выстуженный бденьем Той улочки, не помнящей родства, Соседствующей, к ужасу, с забвеньем. «Затолканная толками» зима, Обидами обязывая, длится, Палима междометьями, и тьма Пылает в проливном лице Улисса… Годы проходят. Я поздно, язвим терпеньем, Внял очевидности, при тяготенье к ямбам, Что тебя нет, как нет — созданной дуновеньем Воображенья, чья склонность к химерам явным Образом не осуждает иных за давность Характеристик. Вблизи океанской пены Грустно шуршит оползающая реальность Двух полушарий, выдавленных в песке, но Пальцы незрячи, как будто касались кожи, Губ, отрешённых волос, не ревнуя к полдню Ту, кого я, впитан зноем, не знал и всё же Помню, счастливым забвением пальцев — помню… К бесстрастным вышним обращая «ах…», Легко ль под вечер, с ветром, бьющим в спину, Искать себя в безлиственных лесах, Осваивая память, как чужбину, По осени? Скопленье мелочей, Едва ли, свежей выпечки, детали — Овраг, ольшаник, просека, ручей — Толкутся в подсознании, едва ли, Корнями в детстве, ясная — ко лбу Льнут паутинки — радостней природа. Жизнь, обращённая в свою рабу, Завистницу, скупее год от года На радости… По склону октября Сползают к ноябрю… Разлад с душою Торопит, повседневное творя, Расстаться, наконец, с самим собою. Под вечер, у снотворного ручья, Пора бы внять в преддверии морозов Что ты не соглядатай бытия, — Один, серьёзен, из его курьёзов. Но, чисто воплощаемый наив, Всё льнут к лицу, насельницы петита, Лесные паутинки, отпустив Растерянную душу неофита… Вдоль моря в размеренной, крепкой волне — Я шёл, обрывая себя… в постоянстве Оскомины снов, виртуальный вполне, И чайка белела в разумном пространстве, В бездумности острой сопутствуя мне. Сиреной мне пело, смущая, вино, Что мир, извлекаем на свет, для героя — Кривое, лукавое зеркало, но Я внял тому, не порицая прибоя, Что здесь, как нигде, очевидней одно: Жизнь — в замысле?.. Бредни, что не удалась, Она оголимей в надеждах, покуда Родство с нею не отыгралось на нас, С прожилками света и тьмы из-под спуда, С обидою, не подымающей глаз… Жизнь — в замысле… Даром что голос дала, Но не обнесла молодыми резцами… Жизнь — в замысле… и та, что мимо прошла (что ж…) непогрешимыми, злыми шагами, Взахлёб её, пеклом дыша, прожила. Не перебивайте, оставьте своё И про пораженье, и про притяженье Горячечных снов! Тень от тени её, От неба отогнута птица, в паренье Не перечеркнувшая небытие… Жизнь — в замысле… Сумрачно тлеет маяк В ушибленном тексте, подшиблены лица Дыханьем предзимья, но, Господи, как Легко в небосвод испаряется птица, И медленней сердце, сжимаясь в кулак… А море — вот оно, спокойное на зависть, И впадина в песке оттиснута в былом, Красавицей в былом, оттиснутая давесь, Изводит, как всегда, насмешливым теплом. Надолго ли? Бог весть… Ознобно огибая Их, скопище зонтов, но — с льдинкою из-под Приспущенных ресниц, холёная, другая Тугою наготой себя в неё вольёт, И случай, на песке ж, подставит ножку, либо Оставит всё как есть… Зане отнесена К предмету сфер иных, в шуршании отлива, Как память инженю густо населена! Неправда, что уже свежо блеснуло донце У жизни близ олив, не отводящих взгляд, У жизни, как вино, настоянной на солнце Колхиды, в толчее одических цикад. Морская соль горит, не отпуская, в горле, И роща на мысу зовёт отдать визит Её пенатам, но, экзотикой обкормлен, Распят на солнце пляж, и пуще зной язвит. Тем упоенней мыс, купая оконечность В таинственной тени от опочивших лет, И значит, исполать — макающему в вечность Ненастное стило и пишущему свет, Ведь море — вот оно, в неоспоримой соли, Не ищет забытья… И ставшая чертой Характера любовь к его солёной воле, Баюкающей зыбь, становится тобой.