Покорители
вернуться

Шамсутдинов Николай
Шрифт:

XI

Ещё всё мироздание дрёмой объято, А уже ранний звук над деревней возник… И вот так целый день, от зари до заката, Тюк да тюк у худого заплота — старик То дровами займётся, то веслице тешет, То латает приземистый хилый заплот, Согреваясь работой. Да, видно, не тешит Немудрёное дело души. Уже год — Он один, и под солнцем один, и под ливнем, Заплывают слезами горючие сны… Как и в первые горькие дни, всё болит в нём Безутешная даль за могилой жены… Жизнь его и в бою, и в работе обмяла, Но, уже отстранившийся от бытия, Коротая свой век за безделкой, устало Он влачит одиночество. А сыновья? — Спят вповалку в кладoвой их грузные сети, Дремлют бродни лениво на тёмной стене — Захирело артельное дело, и дети, Как вода по весне, растеклись по стране, Растеклись и — отцовское дело забыли… Всё он не передумает думу свою, Ведь больные озёрные воды подмыли И, ломая устои, размыли семью, Обездолив его, горемычного, разом… Под дородной луной и в сиянии дня По стремительным просекам, стройкам и трассам То река, а то зимник носили меня. И, вбирая мой мир, видел я, каменея, Как, теснима железом, теряя зверьё, Хмуро пятилась к морю тайга, а за нею Шёл бродячий сюжет, как попутчик её… То в Казыме, а то в Лагнепасе по следу Вездеходов он шёл — в снег, в распутицу, в зной, И с него занималась, бывало, беседа У костра кочевого вечерней порой Под шипенье транзистора тихо творима… И порой снилось мне: он в тайге, многолик, Словно дух этой местности, брезжит незримо, Неусыпный, как едкая совесть, старик. И казалось: везде, как стезя ни капризна, Из лесной гущины, куда искры летят, Сожаление тайное и укоризна Прямо в душу глядят, Прямо в душу глядят… Неужели железо — стихия прогресса — Подминая бездумно основу основ, По душе прокатилось, как будто по лесу, Совесть и здравомыслие перемолов? Разве здесь она больше над нами не властна? Если дикую силу не взять в оборот, Вплоть до моря она обескровит пространство, На делянки тайгу, разменяв, разнесёт… И не пустоши ль встретят потомков молчаньем? Но душа прикипает к природе, жива Состраданьем к земле кровной, словно стяжаньем Неусыпной тревоги, заботы, родства.

XII

Вертодром за Юганкою… Жаром давнуло От оплывшей обшивки — июль… «От винта!» — Взмах рукою… И — гром… И могуче втянула Вертолёт в бесконечность свою высота, Повлекла его выше и выше… Он, пронзая пространство, стальная метель, Пересёк тундру и прямо к вечеру вышел, Прижимая оглохший кустарник, на цель: Перед ним, то на струи дробясь, то сливаясь, Не олени — сам ужас, кромешно давя Изнемогших, по тундре стекал, низвергаясь За слепой горизонт… А «летун», торопя Эту лаву безумья, намётанным взглядом Отстрелил от клокочущей массы косяк, Забирающий вбок, и — обрушился рядом Чадным грохотом, вонью бензина, да так, Что буквально всадил себя в стадо… Слепая, Заполошная масса в пять тысяч голов Растворила его, за собой оставляя Только холмики трупов, перемолов… Знать, у варварства норов везде одинаков, Ведь, плодя изнуряющий страх, Точно так же безумных сайгаков Гнал пилот в проливных Маюнкумских степях, Мелкий винтик в проклятой системе… Ну, так что же в нас негодованье молчит, Ведь теперь, просекающий время, Вездесущ, он над нашею тундрой царит?! Стадо потно катилось к реке, выгибая По лекалу рельефа — измученный гул, И, передних быков от него отжимая, Стадо встретили залпами на берегу, Грубо смяв его бег… Кровь! И по небосводу Полоснул дикий крик — страшный шёл обмолот… Тех, кто прыгал с обрыва в кипящую воду, Били — изнемогающих, взмыленных — влёт. Всё плотнее, по берегу перебегая, Бил огонь, не спасут ни рога, ни ладонь… Ну, а сзади грубей напирали, толкая Обречённых — под самозабвенный огонь. Кровью плакал затоптанный вереск… Тех оленей, что в ожесточённом рывке Пробивались через огнедышащий берег, Добивали — кровавые пятна — в реке. План давали, усердные винтики бойни? Как — без сил… огибая песчаный мысок… Оглянулась на них олениха — из боли, Круто выпялив кровью залитый белок! И, держа её в непререкаемой власти, Смерть сомкнулась, как дряблые воды, над ней… До сих пор, изнуряя, сознание застят Груды шкур оплывающих, горы костей — Я их встретил во время каслания. Жутко Вдруг блеснул под луною олений оскал. Пресыщенье безумием, немощь рассудка — Кто в курганы гниющие запрессовал? Время, словно речная вода, замывает Кровь забитых оленей, спешит… Но, пока Истлевают останки их, не истлевает Безутешная память. Июль… Облака… В лёгкий, матовый жар окунает простуда… Но с тревогой взгляни, только солнце взойдёт, В безмятежный зенит — вдруг оттуда С рёвом вынырнет, день просекая, пилот? И тебя же — в распад, ужасая, вобьёт.

XIII

Вылет наш — на рассвете… В избытке отваги, Рано встал я, при свете студёной звезды. Подремать бы часок… Да куда там! — овраги Наплывают под утренний блистер — следы Тракторов и траншей, что ландшафт искромсали, Трубы, лом, арматура, останки станков… Тонны — тысячи тонн! — замордованной стали, Что калечит оленей — почище волков. Я спешил зарисовывать это — сурово Посмотрела реальность в глаза… (Подо мной Чахлый выводок чумов промчался…) И снова — Трубы, ржавый бульдозер, скелет буровой, Кем-то брошенный трактор, цистерна… И трудно Я, смятение превозмогая, вздохнул: Вся в промышленных ранах, угрюмая тундра — Срез мучительной, страшной проблемы. Мелькнул Вездеход… И Вануйто молчит, невесёлый, — Ждали в тундре друзей, а меж тем Так прошли по забитой земле новосёлы, Подсекая хозяевам корни, что тем Либо в поисках новых угодий скитаться, Отступая на север, где, в стуже и мгле, Море щерит торосы, либо спиваться — Нет иного исхода на отчей земле, Не одно поколенье вскормившей… И хмуро Мой попутчик, молчанье сломав, произнёс: «Моя воля, я б этих „радетелей“ — в шкуру Рыбаков да на тоню, в крещенский мороз, На калёном ветру! Только где она, воля?!.» Он в военные зимы выручал невода Из кипящей Губы… Ах, как жгла она, болью Спеленав изнурённое сердце, вода, Ледяная, что кожа — лохмотьями! Знает, Что есть земли уютней, красивей, теплей, Но, жестокая, клятая, эта — родная, И ему страдовать и бороться — на ней. И, приземист, нахмурился, не успокоясь… Но не он ли, с винтовкою наперевес, Не пустил через пастбище тракторный поезд, А послал его высохшей речкой — в объезд? Он спокойно стоял, заступая дорогу, Но — винтовка в руках его… И тракторист Чертыхнулся: «Ребята, да ну его, к Богу!» — И тяжёлый ДТ развернул, экстремист! И колонна речушкой, измученной зноем, Громыхнула гневливо, просев тяжело В гулком облаке пыли, и только живое Благодарно дыхание перевело, Отходя от кромешного лязга… Мерцая, Плач олешки протаял вдали, тишина Прилила к оглушённой земле, замывая Знойный дизельный гром… И потом, дотемна, Тихо теплясь, под храп и рулады соседа, В заметённой гостиничке, с веткой в окне, Длилась наша — проблемы… обиды… — беседа, И его злоключенья стонали во мне: Он рассказывал, словно проламывал глянец, Как из труб выхлопных дымом травят песцов, Выживая из нор их. И гневный румянец Молодил, обливая, худое лицо. Пусть у каждого бед своих… Но отмахнуться От того, что скудеют оленьи стада, Ибо пастбища тают?! А вдруг разомкнутся Судьбы хантов с бездольной землёй навсегда? (И бледнели наброски мои на бумаге…) Как заставить осмыслить, что тракторный след, С хрупких пастбищ ранимых сдирающий ягель, Тундра будет зализывать сотни лет, Что уже не вернётся, срываясь на север, В осквернённую, мёртвую нору зверёк, Что всё чаще путями исконных кочевий Вместо мха под ногами скрежещет песок, В ржавой жатве распада — в затоптанных трубах, В сгустках металлолома?.. И мой карандаш Не в бумагу, поспешно и грубо, А в сознанье вминал инфернальный пейзаж, И Вануйто, мрачнея, кивал… …В самолёте Я пытался представить, так где ж сейчас он… В зимней тундре каслает, быть может, в заботе И печали об отчей земле растворён? В ледяном отчуждении тундра — меж нами… Почему же, приземист и простоволос, Он, Вануйто, страдающими глазами, Заполняя меня, через сердце пророс? В свежих ранах, горит в нём избитое поле, В душу въелся железный, обугленный след, Словно он — средоточие пристальной боли, От которой и противоядия нет. Дрогнул «Ан»… Холодком потянуло из дверцы, Вспомнил я, привалившись к обшивке, как он Тёр широкой ладонью уставшее сердце: «Прихватило…» Да кто же возводит в закон, Что вредительство нынче пределов не знает: Браконьеры… потравы… промоины… Факт Наползает на факт… Боль на боль наползает… «…приезжайте… вчера папа умер… инфаркт…».

XIV

Я не сразу узнал об утрате — так долог Путь к Юганским Сорам, где в печальном году Сам я, словно заправский гидробиолог, Бил пешнёю метровые лунки во льду, Жарко хекая, или, спускаясь в низовья, Под пудовою кладью в снегу утопал, Пот сгребая ладонью, и близ нерестовья Промысловых — становье своё разбивал, И куржак на лице намерзал. Каменела В мутном теле усталость, и пот глаза ел, Но упорнее: «Вот оно, ствольное дело!» — Бил я лунки во льду. А к нему — не успел! И пылала над нами, давно ожидая, Пока мысли и хлопоты свяжутся в сны, Оперённая мёртвым огнём, истекая Запредельною стужею, лунка луны. И, в студёном огне, засыпал, ирреален, Цепенеющий мир… Но, должно быть, не спал В сонных тысячах вёрст от меня иркутянин, В коем, вочеловечась, безмолвный Байкал, Как больной, рваной дрёмой спелёнут, в котором Нет, казалось, ни сил, ни терпения, вдруг, Пробуждаясь, обводит измученным взором Окружающих, превозмогая недуг. Вот одна из врачующих истин, Что надежду дают нам… Спаситель его, Не для славы, амбиции или корысти Послуживший народу, превыше всего Ставит равенство слова и дела, снедаем Страстью отчую землю беречь, заодно С исполинской страной… Потому ли светает На душе, что в пример мне дано Двуединство судеб, кровных целей, призваний, Что и сам сибиряк, на Ямале рождён, Я, по праву рожденья, пристрастий и знаний, И к делам их, и к горестям их — приобщён, Хоть едва ли, уверен я, думал об этом Незабвенный Вануйто, когда отстоял Обречённое пастбище… Нет мне ответа Из загробного мрака. Но — свой Байкал Должен быть непременно у каждого, будь то Просто деревце, роща, лужайка, ручей, Хотя столько глаза отводящих, как будто И протока — ничья, и кедровник — ничей. Но грядущее прошлого не забывает, Ужаснитесь, сограждане, что же творим! Всё — на наших глазах, но киваем: «Бывает…» — А что жизнь убывает, и знать не хотим…

XV

…Ветер ставенку тронул, и, чутко помешкав, Занимается лиственный шёпот в ночи. Мне зарыться бы в книжку, сосновым полешком Подкормив заскучавшее пламя в печи, Слушать кроткое пенье во вьюшке… На совесть Рублен дом, да и мхом прошпаклёван ладом, Три окна по фасаду. Но, Виктор Петрович, Не о том размышленья мои, не о том: Вижу ль речку в агонии или же птицу, Утопившую в нефти измученный взгляд, — Не кричу запоздалое: «Что же творится?!» — Только ясности требую: «Кто — виноват?!» Хлещет нефть из пробитого трубопровода, И урманы на сотни гектаров горят, И понуро в замученных водах Жизнь оцепеневает… Кто — виноват?! Птиц не слышим и ядами дышим, забыли Про песчаные плёсы у ясной реки, Ровно не было их… Сибирь наводнили, Оттирая её сыновей, чужаки. И клеймят их, да без толку, ведь и поныне Он, пришелец, — варяг по природе своей… Но куда как размашистей шкодят иные, Эти, винтики номенклатуры, страшней, Потому что сильней фонды, техника, слава «Нефтяных королей»… Хоть призывы «Быстрей! Больше нефти!» — прогоркли, но дали им право Перекраивать край по блажи своей, И какою ценой! В просвещённом-то веке Выжигают деревни в бездумных кострах, Душат в сточном дерьме нерестовые реки, Громоздя свинокомплексы на берегах. Я тайгу первородной мальцом захватил ещё — Тем страшнее, что ряской озёра цветут, Да и водохранилища — «водогноилища», Как писали Вы, Виктор Петрович, зовут… По живому — к сомнительной славе, к червонцам Прут, вбивая природу в забвенье. Азарт! Всё страшней нарывает инфарктами солнце В чёрных дырах озона. Кто — виноват?! Сотни видов животных повыбиты, вмято На глазах полгербария в небытие, Мы туда же сползаем… Так все — виноваты, Что прощали, а чаще — молчали? Не все! — Я не стану в обоймы парадные брать их… Беспощадно, огнём затекая в труды, Опалило сознание старших собратьев Ощущение враз подступившей беды. И меня не уверить, что неодолимо Заскорузлое зло, — отвердела во мне Вера в их правоту, ибо неоспоримо, Что так необходима прозревшей стране Речь прямая собратьев моих! — ведь недаром, Подвигая Сибирь на большие дела, Но, с тревогою глядя в грядущее, с жаром, Словно службу спасенья, она позвала Их — кто взят воспалённою совестью в судьи, Но кого — чаще учителями зовут, Кто надсадной душою постиг, что по сути Бытие — совестливый, мучительный труд, Чтобы выразить невыразимое, с болью Прорываясь к сознанью сограждан, платя За надрыв не покоем, а чаще — собою…

XVI

…Потемневшей кирпичной трубой бороздя По-ночному приземисто небо, — гнездовье — Сокровенно храня назначенье своё, По сюжету? — врастает в поэму зимовье (Поправляет замшелый чалдон: «Зимовьё…»). Первый снег выпил сумрак, дохнуло зимою. Упоённо таращится в полдень окно, Первозданною, мощной — с утра, белизною Оплеснуло… И — повеселело оно… Сонно выглянет лист увядающей меди, Да проклюнется дерзкая клюквинка… Снег В отпечатках унтов — по всему, здесь намедни Собирался куда-то с утра человек. (Почернели, скукожились уголья в печке, Разметалось тепло под тулупом…) А он Спорым шагом и валит по снегу вдоль речки, Свет её подоспевшей шугой притемнён. Сыро хохлятся ранние сумерки, сильно Тянет холодом от присмиревшей воды, И на белом — лосиные, видно? — обильно У понурой воды табунятся следы. Человек раскрывает рюкзак, щедрой пястью Сыплет соль на лесины и камни, пока Не насупилось, небо задёрнув, ненастье… …Обессилев, устанет бороться река, Юным льдом покрываясь… Затишью не веря, Зябко нюхая воздух, укромной тропой, Оступаясь в колдобины, чуткие звери Осторожно потянутся на водопой. Снегопад их следы ухоронит, прилежен, И они до рассвета, чьи зори грядут, Замирая сторожко, с камней и валежин До крупинки целебную соль подберут. …Захлебнулся во тьме огонёк хилой свечки… У оконца, тулуп до сомкнувшихся век, Плотно ступни прижав к остывающей печке, Углублённо, натруженно спит человек. И бесплотно сквозь заиндевелые двери, Тонкий чад табака, что луной позлащён, — Невесомые, снегом несомые звери, Наплывая, бесшумно вливаются в сон…

XVII

Сколько ж, Божье подобье, природе во зло, На земле прозябаешь ты?! Словно повитель На бесплодных, слепых пустырях, проросло В наши будни — мурло. Временщик… Покоритель. Он уже для семьи и прогресса погиб, В лютой, ржавой щетине, взгляд водкою выпит, Лоб — в полпальца под чёлкою?.. Нет, этот тип Вытерт, словно задёрганный, дохлый эпитет… Продираясь из масс, утверждаясь как вид, Обжигая накалом страстей — чем не кратер?! — Вбит ли в ватник, в дублёнку ль завидную влит, Обживается накрепко — новый характер. Крепко травленный временем, не дилетант, Он не комплексовал, а — гляди! — изловчился: Обтекая соперников, в первый десант Не куда-нибудь — на «севера»! — просочился… Как он гнал, с искушеньем кромешным борясь, Увязая в соблазнах, и — не за «туманом», А за жирным, густым ясаком, тяготясь, Прямо скажем, заштопанным, тощим карманом. Его запахи спорой добычи вели, И с досадой смотрел он: под северным солнцем, В лёгкой, ясной реке не рубли — Пламенея, без пользы мерцают червонцы, Зарывался ль в насупленный, пасмурный лес, Бил ли «профиль», за дичью ли гнался — не тающ, В уши — «Мягкое золото… Золото!!!» — лез Шепоток драгоценных мехов, искушающ. И вломился он в отчие чащи — войной, Только золото — золото!!! — перед глазами… Закричала река, истекая икрой, Словно кровью, густою, живой, — под ножами, И тайга-то от боли зашлась. А потом… Что рассказывать? Нужно увидеть — такое, Как с дороги его, с перебитым хребтом, Уползает в забвенье и ужас — живое! Неофитов плодя, на крови — каждый факт… А как хлынула нефть, а как планы взвинтили, А как густо дохнуло червонцами — фарт Подмигнул покорителю. Мигом скрутили, Знать, уверовав в свой непреложный талан, Нашу землю… И что, мол, кедрач иль проточка, Если «спущен» — и принят безропотно — план, И надбавки, и россыпи премий, и — точка? Да не точка, а — крест на земле! Как тут быть?! Как внушить новосёлам: земля эта — дар вам? Но, с ухмылкою: «Здесь моим детям не жить…» — Ещё злей он в урманы вгрызается, варвар… Оккупант! Я ведь про милосердье кричал… Только что мог надорванный голос мой, если Я его — многоликого! — всюду встречал: За баранкою МАЗа, в солиднейшем кресле? И любой, если я напирал, тяжело Тасовал объективные с виду причины, На условия криво кивал, но — мурло Прорастало, клянусь, из-под тесной личины. Усмехнётся табунщик Никифоров: «Сброд!..» А вокруг, совладать не умея с натурой, Упоённо толпятся слагатели од, Не авгуры — жрецы конъюнктуры. Помогли сбить природу — сообщники! — с ног, Заслонясь от того, что, как воздух, нам нужен Острый взгляд на проблему, что промышленный смог Выжигает каверны и в лёгких, и — в душах, Что народец-то — местный, исконный — зачах, Что в помбуры бегут его хилые дети, Что всё чаще в бетонных безликих домах Нас шатает почище, чем в знойном Ташкенте, Что пустыни за нами — кромешней, что яд, Не вода — в наших реках, мазутных и ржавых, Что — за тонною тонна — в рынок сырья, Вырождается, почву теряя, держава. Что ж, служили на совесть… Видать, и они «Просочились» в родную словесность по хватке, По нахрапу — своим же героям сродни… Наши судьбы до скудости, Господи, кратки. Не казни вырожденьем наш страждущий род! И вот тут (застонал под надгробием Нобель…) Упования наши на свет и добро Выжег ночью распадным дыханьем Чернобыль. Всё земное пустив под огонь и под нож, Мы зарылись в бетон и — «Помедлите трошки…» — Мы несчастных детей не пускаем под дождь, Чтоб потом не пришлось собирать головешки. Не оставь нас в золе осквернённой земли! А что дети, которым призывы приелись, Затоптали осинник, собаку сожгли— Не казни несмышлёных! — на нас нагляделись. У корыстных забот — нестерпимый исход… А нужны ли им монстры индустрии или Поворот измождённых, безропотных вод По сановной указке, у них не спросили. …Помертвел, в непролазных дымах, небосвод, Вне бедующих птиц… Под измученным небом Воспалённое время набрякло огнём, И набрякла душа запалённая гневом. Плод раздумий, иллюзий развеянных плод — Он бледнее казённых восторгов, негромок В толчее восклицаний… Но, знаю, поймёт Это честное, чёрствое чувство потомок. И не он ли сурово сдирает печать С пересохшего рта? Не молчи виновато, Потому что за нищее право молчать Всё больнее и неискупимее плата…

XVIII

Припадёшь ли щекою к листу, обессилев, В ливень выйдешь ли — в сердце печёт немота… Брешь открылась в характере или Откровенно зевнула в душе пустота? За надеждой надежду терял без надрыва И, встречая промозглый, направленный взор, Только прямо глядел. Отчего же тоскливо Песнопевцу железных, промышленных зорь? Верил, что поквитаюсь со славой, не скрою, Когда землю кайлил и на зимниках стыл… Если спросите, что у меня за душою, Душу выверну, а, не поверите, — стыд. Помню, как, размышления перегоняя, Жадно ветром железной эпохи дыша, Был, как мальчик, запальчив я, не замечая, Как на бешеной скорости слепнет душа… Но беспамятней поле, в котором ловлю я Слабый отблеск былого. Всё зримей печать Запустения, и потому не могу я В кровной связи с ним о накипевшем молчать, Ведь и поле в укор мне! Да разве возможен Взгляд иной на творимое здесь? Мало — знать! Мало — сетовать на умолчанье! Я должен Обо всём, что мятется во мне, — рассказать… Не сулит моё дело покоя мне, знаю, Ну, а всё ж, сквозь злословие и маету, Я обязан, обязан пробиться к сознанью, Хоть кому-то помочь превозмочь слепоту. Можно ль ждать, что «закроют» проблему другие, Если горькие лета нас ждут впереди, Если души у многих — ещё в летаргии? Потому и не жди, а буди — береди! Выбирай: либо лес, поле с речкою, либо Прах пустыни… Покуда не все извели, Не лукавя, кричу: «Нет покоя мне, ибо Нет мне счастья и жизни вне этой земли!»