– Четырнадцатый, прими белого «Жигуля», «шестёрку». Не тормози – свои едут…

Фаульгабер поднёс к губам маленький микрофон:

– Спасибо, Иван Анатольевич! А то нам туда-обратно почти две сотни мотать…

– Пожалуйста, – отозвался майор. Его «Вольво» уже нигде не было видно.

– Я четырнадцатый, – раздался молодой голос. – Понял! Слышь, браток, только ты поаккуратней… места всё-таки дачные, не задави никого. Лады?

– Лады, ребята. Спасибо!

– Свояк свояка видит издалека?.. – понимающе спросила Любаша.

– А то как же, – впервые за всю дорогу улыбнулся Семён. – Работа такая… Ладно, я вам обычное лучше включу. А то ужастей всяких наслушаетесь… «Эльдорадио» как? Устроит?

В салоне зазвучала негромкая мелодичная музыка: передавали золотые старые песни. Кого-то приглашали зайти в отель «Калифорния», кто-то брал билет до города Одиночество, кто-то искал дом, у которого солнце встаёт…

Машина миновала развилку, где шоссе «Скандинавия» превращалось в настоящий европейский автобан, широченный и гладкий. Даже официально разрешённая скорость была здесь сто десять, а уж неофициально… Фаульгабер разогнал «Жигули» до весёлого посвистывания за окнами, но мокрый асфальт всё равно стлался под колёса мягко и гладко. Умеем же, когда захотим…

Дождь горизонтальными струями устремлялся в лобовое стекло, щётки работали не переставая. «Эльдорадио» передало новости, потом рекламу, потом прогноз погоды… Потом опять пошла музыка. Болотными огоньками во тьме проявлялись и угасали аккорды, сплетаясь в неосязаемую мелодию, и наконец приглушённо и призрачно зазвучал голос певицы… Антон эту песню слышал, естественно, не впервые, и никогда она ему особо не нравилась, но на сей раз он ощутил, как внутри что-то сладко и больно отозвалось, удивился и… вспомнил. Это была та самая песня из фильма «Твин Пикс», под которую на вечеринке он танцевал с Аней.

Картины позавчерашнего вечера тотчас поднялись перед глазами, начисто заслонив тёмно-серую ленту шоссе и мелькающие километровые столбики. Вот он подаёт Ане руку, и она поднимается ему навстречу из-за стола. Вот его ладони осторожно ложатся на её талию… а её руки касаются его плеч… Уже знакомая электрическая волна пробежала по всему телу, от макушки до пят. А ведь каких-то три дня назад он кормил в подворотне котов, умилялся доверчивой ласке Анжелки и понятия не имел, что переживёт нечто подобное!..

Пока длилась мелодия, «Жигули» успели намотать на колёса ещё несколько километров. Но вот песня кончилась, и Панама медленно вернулся к реальности. Взглянул на часы и подумал, что надо бы позвонить Ане, волнуется же небось… Уже протянув руку к мобильному, он покосился в зеркальце на Любашу. Потом повернулся всем телом, насколько позволил ремень.

Девушка дремала, убаюканная тихой музыкой и плавным покачиванием автомобиля. Должно быть, она в самом деле теперь легко уставала… Сон стёр с её лица жизнерадостную весёлость, и Антон рассмотрел бледную до прозрачности кожу, впалые щёки, страдальческую складочку между бровей… «Полгода, – вспомнилось ему, – в лучшем случае годик…» Тут она чему-то улыбнулась во сне, чуть подвинулась, устраиваясь удобней… И Панама осознал, что она накинула на себя его кожаную куртку, и та обнимает и греет её, как объятие, и…

Антон с трудом заставил себя отвернуться и невидяще уставился в лобовое стекло. Он сам не понимал, что с ним творилось. В душе неведомо откуда поднялась такая волна нежности и тепла, что стало трудно дышать. Некая часть его существа пребывала сейчас на заднем сиденье и бережно обнимала спящую девушку, следя, чтобы ей было хорошо, тепло и покойно, чтобы ничто не потревожило её сон. А зачем нужна железная шея, как не затем, чтобы её обняли такие вот слабенькие, хрупкие руки, зачем крепкое плечо под кожаной курткой, как не затем, чтобы Любаша могла прижаться щекой и почувствовать, что он рядом, а значит, будет всё хорошо…

Фаульгабер мельком взглянул на него. Потом в зеркальце на Любашу. И шепнул:

– Спит?..

– Спит, – тоже шёпотом отозвался Панама.

Минут через пятнадцать Семён высмотрел впереди указатель. Плавно сбросил скорость и свернул на дорогу, ведущую в животноводческое хозяйство, так аккуратно и мягко, словно вёз детскую коляску по садовой тропинке.

Музыка по радио сделала паузу. Смолкли электронные ритмы, остался лишь приглушённый стук дождя по металлической крыше, да ровный гул двигателя, да изредка – плеск воды, ударявшей в днище из-под колёс…

А потом где-то в недрах студии поменяли компакт-диск, и над промокшими соснами, над быстро бегущей машиной началось величавое шествие простой и царственной в своём благородстве мелодии. Музыка рвала облака и впускала в серый мир солнце и молнии, она проникала в самые глубины души, изгоняла из неё всё мелкое и недостойное, рассказывала о несбыточном и высоком, о гибели и надежде, о последнем бое и о бессмертной любви…

Мелодия «Романса» Свиридова.

…Баталия на манеже «Юбилейного» развернулась нешуточная. В последний день разыгрывался самый престижный и значительный приз, а потому кипение страстей достигло предела. Желание выиграть толкало спортсменов на риск – и одним адреналин в крови помогал мобилизоваться и выдать максимум возможного, других заставлял нервничать и совершать всё больше ошибок. Летели наземь жерди и уносили с собой чьи-то шансы на выигрыш. Более удачливые и хладнокровные показывали высочайшее мастерство, до предельной резвости разгоняли коней, «на одной ноге» выполняли казавшиеся невыполнимыми повороты… Лошади выпрыгивали из немыслимых положений – причём всадники некоторым чудом умудрялись не помешать им – и снова мчались вперёд. Раздувались ноздри, блестели внимательные глаза, реяли, как боевые знамёна, пышные ухоженные хвосты…