Но мальчик не ответил. Он шел вперед, не переставая пошатываться на трясущихся ножках-ходулях. Я подошла ближе и фамильярно прикоснулась к его лубу, и с ужасом отметила, что у парня крайне высокая температура. Удивительно, как еще держится на ногах!?

— Эй, любезный! — обратилась к не в меру любопытному, старику, выглядывающему из-за кустов боярышника, — Где здесь лекарь, у этого парня температура?

— Нету, — сухо ответил тот

— Как это нет? — изумилась я.

— Нету, — повторил старик, — Уж месяц в лес ушел.

— Зачем? — не поняла я.

— Ушел, — пожал плечами старик.

— А кто за него?

— Никого.

Будь моя волю, выдрала бы этого лекаря, чтобы неповадно было. Бросить людей в таком состоянии. Без помощи и еды они и до весны не дотянут.

— Где твой дом? — спросила старика, переминавшегося с ноги на ногу.

— Да, вот, — махнул он в сторону ветхого строения.

— Веди, — приказала я, и, попросив Лура понести мальчика, последовала за ним.

— Что ты задумала? — поинтересовался Лур.

— Мальчику нужна срочная помощь, или до утра он сгорит в лихорадке, — резко отчеканила я.

— Хочешь помочь?

— Если это в моих силах.

Лачуга изнутри выглядела ничуть не лучше чем снаружи. Лавка у стола на трех ножках, голые доски вместо постели, у дальней стенки хиленький очаг, где едва тлели три уголька. Я кинула в очаг поленьев, и раздула огонь.

Лур ловко вытащил из сумки покрывала, и застелил ими пол. Я отправила старика за водой, сама же сняла с ребенка рваное одеяние. Он оказался та-аким худеньким, что мумия по сравнению с ним покажется упитанной матроной. Я могла бы прощупать все его органы и сосуды, до чего он был истощен.

— Вот, — протянул старик ведерко с водой.

— Это что? — не поняла я, посмотрев на мутную жижу с осадком чего-то коричневого.

— Вода.

— Боги, если это вода, то я огрица! — воскликнула я, за что заслужила долгий задумчивый взгляд, — Старик, ты не шутишь?

— Нет. Это лучшее, что я смог найти.

— Н-да, — поскребла пальцем в затылке, — Поговорим об этом позже. Лур измельчи уголь, что остался в ведре. Теперь пересыпь в мешок. Какой?

Мешка то у нас и не было. По крайней мере, того, который был сейчас нужен. Пришлось колдовать. "Нитка за ниткой, ткется полотно из магии и чар — нитка за ниткой ткется полотно…", — приговаривала, творя мешок. Этого делать, не обязательно, но так, по крайней мере, не скучно. Ладони летали в воздухе как две запутавшиеся в сети бабочки, плели незатейливый узор. Как пряха с челноком вела волшебную нитку, пока в руках не появился длинный лоскут ткани достаточно крепкий и легкий. Жаль, что подобная магия недолговечна.

— Сыпь сюда, — приказала я.

Лур послушно пересыпал измельченный уголь в наколдованный мешок. Я обтянула опустевшее ведро мешком.

— Лей на мешок.

Лур кивнул и начал осторожно процеживать воду. Жидкость впитывалась с неохотой, тем не менее, у нас появилась почти чистейшая вода, по сравнению с тем, что было.

— Попей, — уговаривала я ребенка, который уже начал бредить.

Компресс на лоб, компресс на руки и на ноги. Старика я вновь отправила на поиски, но теперь уже уксуса. Его, слава богам, найти удалось. Стакан воды, стакан спиртового настоя, который я экспроприировала у Лура, и пол стакана уксуса.

К ночи жар спал, и мы смогли немного отдохнуть. Я не отходила от малыша ни на шаг, пока его дыхание не стало ровным, а сон спокойным. Лура я уложили вместе с мальчишкой, его теплообмен сейчас как раз, кстати, пусть помогут друг другу.

Сна ни в одном глазу, я слишком перевозбуждена, чтобы заснуть, но отдохнуть нужно. Старик тихо подошел ближе, и, кряхтя сел рядом.

— Пусть будут благословенны к вам боги, госпожа. Благое дело сделали. Мальчика спасли.

— Не за что, — отмахнулась я, — Кто-нибудь знает, как его зовут?

— Сафей, величать — сын конюха. Сирота — три луны назад прибрал Зисс его отца и мать.

— А почему его оставил? — посмотрела на старика.

— Так, как же, малой еще, ему жить да жить! — шутливо возмутился старик и поцокал языком.

Присмотрелась к мужчине внимательнее. Старым я назвала его впопыхах. При внимательном рассмотрении, поняла, что ему не больше тридцати пяти. Возможно, седая шевелюра и нестриженная борода, создавали впечатление глубокой старости, но глаза его светились умом и ехидством.