Опиум
вернуться

Славоросов Аркадий
Шрифт:

(Приметы времени —)

Приметы времени — газовые зажигалки, презервативы, одноразовые шприцы. Приматы времени — конвертируемые давалки, каа-операторы, уличные бойцы. Примяты временем — кончик моей либидной песенки и не(на)видящее выражение глаз. При этом ври не мне — норка моей любимой надежно спрячет весь мой негритянский джаз!

Письмо

Я хочу тебя, раб запятых и точек, Как часть речи хочет стать частью тела, как Вдохновенно-слепо хочет войти подстрочник В лоно слова, в девственность языка. Эти буквицы суть продолжение пальцев через Авторучку «Parker». А те — продолженье губ. Я лишь имя. Подпись. Я — Слово. Но разве череп Защитит от слов, целующихся в мозгу? Нагота твоя скрыта тончайшим листком почтовым. Мне не прятать глаз, злые пуговицы теребя. Ты не спрячешь губ беззащитно-надменным «Что вы?» Я — за словом слово — исписываю всю тебя. Дай мне плечи твои, колени, ключицы! Тайну Переписки этой гарантирует Лилит. И язык мой (враг мой?), бесплотный и нежный даймон То восплачет (Ангел!), то (Дьявол!) во тьме скулит… И тебя языком слепым и сухим лаская, Распускаю строчек затейливую тесьму… И язык мой — нежный! — в себя, как огонь, впуская Ты бесстыдно вторишь стонущему Письму.

Азиатское кино

Зулейки лоно слаще, чем халва. Евразия целует в диафрагму. И косные постылые слова Сливаются в мерцающую магму. Запекшийся от крови и любви Лежит Хорезм и видит сны другие. Обкуренные дурью соловьи Кричат в ночи, как мальчики нагие. Арык бормочет суры. Мой эмир, Как безнадежно Солнце ассасина! Аллах велик. Он создал этот мир. Но не послал в сии пределы сына. Разноязыкий караван-сарай, Слова твои двусмысленны и клейки. Оставь надежду, всяк входящий в рай. И в лоно чернокудрое Зулейки

(Губы вытолкнут лишь: Сугуба)

Губы вытолкнут лишь: «Сугуба Эта пагуба, мон шери…» Принимая впотьмах суккуба За племянницу из Твери. И с припевочкой сей зловещей, Многозначащей, как «вообще…», Словно в лона безмолвных женщин Погружаешься в тьму вещей. Но в том месте, где пела глина, Воздух всё ещё прян и густ. И срывается с губ: «Фаина!» И — «Шарлотта!» — слетает с уст.

Из глубины воззвах

Когда меня крюком железным Потащит дьявол в жерло тьмы, Я воззову к Тебе из бездны. Внемли же дерзостному «Мы». В дурном бессмертии мытарства Душа из мрака воззовет: «Казни! Но дай же видеть Царства Мне и отсюда горний свет!» Тень тени вопиет беззвучно. Лишь эхо эха глас её. Но там, где даже гибнуть — скучно, Со мной, во мне Лицо Твоё. Я — мёртвый пёс. Не знаю лада. Но вечной пытки пригубя, Из раковой палаты Ада Хриплю: «Я так люблю Тебя!»

Мытарь

Мне у Тебя ничего не вымолить Даже за гнойный стигмат стиха. Имя Твоё недостоин вымолвить Устами чёрными от греха. Окостенел от ступни до темени В самой промозглой из вольных воль. Мозг мой — как сгусток ползучей темени. Мне о Тебе и помыслить — боль. Хоть проползти по кайме, по краю мне Мира (не то что бы — к алтарю), Точно хула. Как на праздник в храме Вечно вонючему золотарю. Звезда, чадя, догорит ракетою, Вычертив путь пальцеглазой судьбе. Гортанью, съеденной спирохетой, Молитву мою промолчу Тебе. Нет у меня ни лица, ни имени. Истаю — воск от лица огня. Но Ты, Милосердный, Благой, Любимый мой, Помысли о мне, назови меня.

(Вот и прошла зима тревоги нашей)

Вот и прошла зима тревоги нашей, Мы восемь месяцев питались пшённой кашей, Но скоро перейдём на кресс-салат. Прозрачные от авитаминоза, Войдем в лазурь, где звонкая заноза… Земля, как стрикерша, срывает маскхалат. Вот и пришла весна болезни лютой… И мы стареем с каждою минутой. Чума и пир. Сид Баррет, пой зарю! СПИД шпарит, но поближе к первомаю Мы разменяем сансару на майю, Я это вам, как гуру, говорю. Потом придёт и лето нашей скорби, И солнце будет плавать в мёртвой колбе, А полдень станет плавить и знобить… Но средь кустов рассветных Иван-чая Взойдёт мачьё, головками качая, Чтобы о скорби временно забыть. А там придёт и осень нашей смерти, Как лист опавший в авиаконверте. Леса без птиц да книга без страниц. Мне наплевать на вопли Аполлона, Но слышу вдруг: «Иди-ка, братец… В лоно.» И вот иду, уже не зря границ.

Опыт сравнительной танатологии

1.
Цикада и цикута излечат от тоски, Которую внушают вишнёвые соски, И ноги — дольше жизни — Пока снимаешь джинсы, И шёрстка на лобке, И парус вдалеке. Но всё под хор цикад Излечит горький яд. Ноль будет ноль — в квадрате, И им же будет — в кубе. И что ему в Гекате? И что ему в Гекубе? Цикада будет петь. Цикуту станем пить. Вот только бы успеть Ещё косяк прибить, Ещё разок курнуть — И в Понте утонуть… Так думал древний грек, Глядя на сонный брег.
2.
Я, раб своих привычек, Под кличи электричек Мечтаю о Сезоне В проклятой третьей зоне. Я правду резал в лоб, Иллюзий не питал. Здесь только жирный клоп Да фенобарбитал. И никаких цикад, И никаких цикут, И никаких менад, Тем более — наяд. А с местными блядьми Играли мы детьми. Но их — аля улю — Не купишь за «люблю». Промолви: всё путем, Звоните, я вам рад. Дави клопа ногтём И жри барбитурат. Не думая о ней, Лежи себе, синей. И что глядеть в окно: Бардак и есть бардак. Живёшь — говном говно И сдохнешь, как мудак.

(Достань мыслишку из своей заначки)

Достань мыслишку из своей заначки В три по полуночи, в нетопленной квартире. Частица истины, как метка Божьей Прачки, Лежит на всём, что существует в мире. Мерзейший бред, чистейшая из этик, Крест, полумесяц, роза, Тютчев, муха — Всё есть. Лишь нет хулы на Духа. Я существую и оправдан этим. Что ход планет! — Пытливый ум, исчисли Бег наркоманий в поисках лекарства. Ложь изречённая имеет форму мысли И этим сопричастна жизни Царства. Эй, выпускник подпольного лицея Для дефективных, снова нету зелья? Кумарные плетёшь Теодицеи, Да ереси кухонные с похмелья. Строчи стишком неровным и неравным, Пока в окно Евроклидон не дунул. Оправдывай Того, Кем ты оправдан. Придумывай Того, Кем ты придуман.