Опиум
вернуться

Славоросов Аркадий
Шрифт:

Дождь

Дождь, как пальцы машинисток, Что перебирают чётки Речи. Чванные девчонки Прячут очи одалисок И сжимают между ляжек Кошельки из нежной кожи. Так случайны, так похожи — Помесь кошек и дворняжек, Связь — неявна и нелепа — Таинства и анекдота, Как хрустальная икота Влаги, падающей с неба. Что за бедные созданья, Чей обычай порицаем. Неизменен, проницаем Дождь, как принцип мирозданья. То рыдали, то грешили Те глаза в потёках краски. Холодеющие ласки Лона крон разворошили. А шагнёшь под них и снова Только волосы намочишь, Только снова тайно хочешь Слушать плач дождя ночного.

Опиум

На рассвете вышли в сад Вы Созерцать созвездье Рака. Там, с улыбкой бодисатвы, Я дербанил клумбу мака. Клочья белого тумана — Дым обугленных утопий. На бутонах горькой манной Проступал жемчужный опий. Лауданум?.. — Ну, да ладно… Там, где нежится Непрядва, Как привет из Таиланда Эта древняя неправда. Ложь — летучих снов основа За цветной подкладкой мрака. Легче тени, раньше слова, Проще смерти горечь мака. Скорбный Ангел молвит «Amen», За смиреньем пряча скуку, И просящему не камень — Жемчуг вкладывает в руку.

Ахилл

Пока Ахилл бежит за черепахой По рытвинам и пустошам пространства Агонии, Аида или Рая, Бегу и я без радости и страха, Лишь меркнущее Космоса убранство Озябшим краем зрения вбирая. Твердил бы Гамлет мне свои вопросы, Когда бы знал апории Зенона, Угрюмый недоучка Виттенберга. И умное бессмертие даоса, И вечность из фарфора и картона Вместились в такт одышливого бега. Беги, беги, вдыхай свою надежду… Но лёгкие стенают об ожоге, Вздымая грудь под вымокшей рубахой. И я один в своем извечном «между»… Какая смерть!.. Есть только этот джоггинг, Пока Ахилл бежит за черепахой.

Игрушка

Сердце просто капля киновари В полночь на Суворовском бульваре. Светофор. Амброзия. Не спится. Зренье ночью, как стальная спица. С посошком сквозь мёртвые посады, Свысока прищурились мансарды, Бесится хипесница-поземка, Дышит паром спящая подземка, И никто не ждёт в колодцах окон. Эта полночь, как стеклянный кокон. И поди гармонию нарушь-ка, Пигалица, спутница, подружка, От подъезда и до поворота, Где сквозят Никитские ворота Злой тоской, что свойственна подросткам. Ты умрёшь за третьим перекрёстком, Сгинешь среди алефов да ижиц В амнезии телефонных книжиц, В галереях веры календарной, Благородной, но неблагодарной. Я останусь где-то вне и между За ушком чесать свою надежду. Но когда в глаза заглянет длинно Злополучный Ангел Лизергина В тишине почти что госпитальной Я достану с полки шар хрустальный, Я встряхну игрушку из Давоса, И посыплет снег на город косо. А под снегом, под бесплотной пеной Ты да я в замкнувшейся Вселенной. Вот и время, детка, вот и место, Праведница, странница, невеста. Господа насмешливая милость. Даже папе Борхесу не снилась Истины стеклянная игрушка, Пигалица, вестница, подружка В полночь на Суворовском бульваре. Сердце только капля киновари.

Ноябрь

Наволгшая птица взбивает пахту Осеннего неба. И скушно во рту От горького чая, и ночь невзначай Подступит к глазам. Не спеша, изучай Процесс трансмутации ранней зимой — Стирание граней меж светом и тьмой. И зверь цвета сумерек, маленький бог, Мяукает строго, струится у ног. Ничтожного снега блеснёт чешуя, И мёртвые губы прошепчут: «Но я…» И от равнодушия скулы сведёт. Но снова придёт, разговор заведёт Сестра электричества и нищеты — Бессонница в платье из блёклой тафты, Целует в глаза и зевает: «Хандра! Неплохо бы и не дожить до утра» А утро — лишь мутный кристалл H2O. Но куришь, но ждёшь неизвестно чего, Как ждёт дезертир восклицания «Пли!», Чтоб губы испачкать в морозной пыли.

Смоляное чучелко

В темноте ни лучика: Видно, смерть близка. Смоляное Чучелко Дышит у виска. Что-то ты сегодня скис, Хитроумный братец Лис. Ты хотел его обнять, Глядь, и лапок не отнять. А хотел поцеловать — Вот и губ не оторвать. Ты хотел его убить — Кулака не отлепить. Ты хотел бежать тотчас, Только хвост в смоле увяз. Не отыщешь ключика, Не обрежешь нить. Смоляное Чучелко — Некого винить. Так и жить тебе в смоле На цветущей на земле. Ты хотел его понять, Только рук не оторвать. Ты хотел его любить — Только губ не отлепить. Ты хотел его простить, Да хвоста не отцепить. Умереть хотел и враз Окончательно увяз. Веселей попутчика Сыщешь ты едва ль. Смоляное Чучелко — Никого не жаль. …И смеётся надо мной Чёрный будда смоляной.

(В земле от Курил до Польши)

В земле от Курил до Польши, Где даже вода — кристалл, Мне нечего дать вам больше, Я всё уже вам отдал. Остались мандраж похмельный Да тоненький голосок. Я только сосуд скудельный, А воду впитал песок. Возьмите меня! Разруха Одна сторожит в саду. Рабу не отрежут ухо И даже не предадут. Войдите, как в лета оны, Горланя: «Огня! Огня!» И Ангелов легионы Не вступятся за меня. Напяльте венок терновый, И плетью а-ну пылить… За эдакие обновы Мне нечем теперь платить. Я жалок и гол, взгляните, И сам-то себя стыжусь. Распните меня, распните! На большее — не гожусь.

(Пока февраль, играя ртутью)

Пока февраль, играя ртутью, Жуёт размокшую кутью, Как долбоёб на перепутье Пред чёрным камнем я стою. Славянской вязи буквы строги, Мыслишку зябкую мастырь, Но здесь от века три дороги: Тюрьма, кабак и монастырь. Судьба-индейка, вита дольче, Татуировка на груди… Тюрьма сама придёт и молча Покажет взглядом: «Выходи!» Пройду не фрайером, не вором С крыльца по снегу через двор. И чёрный ворон, чёрный ворон В лицо мне каркнет: «Nevermore!» А в душном зале ресторана, Где всё — хищения печать, Так пошло, весело и странно «In vino veritas!» кричать. И, если вырезал аппендикс, То есть ведь совесть и цирроз… Ах, Джими Хендрикс, Джими Хендрикс, Сыграй про степь и про мороз… Рябиной пахнет воздух горький, И санный путь, как след ремня. И монастырь на светлой горке Не про меня, не про меня. Там чернецы поют литаньи И гонят демонов взашей… Не пожалей на отпеванье Своих ворованных грошей. И тщетно сны в ночи лелея, Тверди, тверди, сходя с ума: Аптека, Лета, Лорелея, Россия, монастырь, тюрьма.