Опиум
вернуться

Славоросов Аркадий
Шрифт:

Открытка из Ниццы

Некоторые, чтобы не идти на поводу у толпы И не слыть баранами, идут в козлы. Добрые люди, по большей части своей, глупы. Умные люди, как правило, соответственно злы. И черезвычайно редко встречается сочетание этих частей, Но и оно, пожалуй, не предназначено для мира сего. Добрые и мудрые кончают в застенке или же на кресте, Что уже зло и глупо. А из ничего не сделаешь ничего. И только циники протирают свои бриджи и галифе В России — на кухнях, во Франции — на террасах кафе, И с улыбочкой тонкой, как джентльменская месть, Цедят истины, банальные, как «Аз есмь». Так что, мой умненький, не надсаживай мозговые свои Извилинки в поисках истины. Всё ещё проще, чем апельсин. Мир недостоин ни ненависти, ни любви. В худшем случае — омерзения, в лучшем — чуть презрительной жалости. Остаюсь за сим.

Иллюзион

Слеза что линза. Он увидит это Ещё страдая в немощном и тленном. Вот ясность Цейса с простотою света Сольются чудно в фокусе мгновенном, И в мире безраздельном и разъятом Предмет проглянет подлинностью вещи. Насмешливый патологоанатом Кружит, что вран, наивный и зловещий. Но горницей предстанет суть палаты. Но горлицы восплачут на карнизе. И жизнь войдет в распахнутом халате Сестрой-отроковицей в белой ризе. И грани станут внятны, но не грубы. И девочке в застиранном халате Пергаментные старческие губы Прошелестят: «О, не рыдай мне, Мати!»

Март

Бичи-кочевники, сидельцы теплотрасс, В стигматных ранах, в язвинках экземных, Лохмотья всех племен, сословий, рас Закопошились в стойбищах подземных. Сильнее смерти гнилостное «будь!», Перед «шахой» любая никнет карта. — Пора, пора по солнцу править путь! — Вам говорит глубокий воздух марта. Вперёд, с утра, под сиплое «ура!» — Так от «бычка» огнём слизнёт валежник… Нужник шмонит в сыром углу двора, В сугробе контуром проступит бич-подснежник. Всех психозон тюремные врачи Затрепетали нервными ноздрями… Подонки, плесень, вольные бичи — Весны знаменье, слава всякой дряни.

Леверкюн

Лепи мне мелодию боли На глиняной этой свирели Под беглыми пальцами воли Ловитвой в измученном теле. Дари мне тростину страданья, Мни дырочки дудочки полой, Свисти воробьиным рыданьем Клавиры бесплотности голой. Исследуй каденции ада, Разучивай злобные трели До бездны, до тризны, до лада, Доколе мы не догорели. Слепи мне гармонию бреда, Слепя светоносною тенью, Бессмыслицу звонкого Credo И спазм а капелльного пенья. Примеривай мира обноски, Шагреневой кожи избытки, Ликуя лови отголоски Весенней застеночной пытки. Лепи мне мелодию боли На глиняной этой свирели В прозрачной пасхальной юдоли, В зияющем солнцем апреле.

Бедная Лиза

Пламя свечек поминальных, Словно алая листва. Шёпот бабок повивальных, Чёрных плакальщиц слова, Всё, что будет, всё, что было Восковой слезой кропим. Только шелест: «Милый, милый…», Трепет огненных купин. Ведь в случайном, невозможном Мире следствий и причин Божьим знаком непреложным Пламя тоненькой свечи Над купелью, над могилой (Хоть кому и невдомек). …Только шепот: «Милый, милый, Больно жжётся огонёк».

Левой ноге Миши Красноштана

Гниения огнём захваченное тело, Как судно, в трюмах чьих бесчинствует пожар. Да пело ли оно иль только тускло тлело? Не всё ли вам равно, пылающий клошар? Горите, мон шери, во славу вечной жизни, Безвидный свет утроб исследуй, Парацельс! А после приползут светящиеся слизни, Слизнув лицо твоё, продолжат сей процесс. О чём нам пела медь? О чём сиял стеклярус? И что там врал в бреду белковый Оссиан, Когда сошёл с ума придуманный Солярис, Зацветшие мозги, взбродивший Океан: «Горят, горят, коптя, фонарики сознанья, Но сколько ни плети вы кружево погонь, Гниения огни осветят Мирозданье, Переходя затем в агонии огонь…»

(Стучи, стучи, стучи, мой маленький палач)

Стучи, стучи, стучи, мой маленький палач, Плети основу, ткач, искомый паучок. Поплачь, любовь, поплачь — и снова на бочок, Молчок, любовь, молчок — и ничего не значь. В шершавой толкотне в запястьях и висках, В секретных узелках и в нервном волокне, Во мне она, во мне жирует впопыхах, Привстанешь на носках — она вовне, вовне. Лизни меня, лизни ослепшим язычком, Всем воздухом ночным возьми меня, возьми, Пока остывший гнев космической возни Кукожится в огне невзрачным паучком.

В альбом

Ольга, Ольга, в ледовой купели Нас крестила голодная влага, И раскачивали колыбели Все валькирии Озерлага. Ольга, Хельга, разруха пространства Над снегами бесстыдно нагими, Где предательство есть постоянство — Это дом твой. Не сетуй, княгиня. От Лапландии вьюжной и снежной До Аркадии лживой и нежной — Волок, вологда, поволока… Умирать нам здесь так одиноко. Хельга, Ольга, обугленный ворон Чертит в небе недобрые руны, Да чернеет курган, на котором Крестят чорта больные Перуны. Ольга, Ольга, оборванным горлом Не рыдать нам при постороннем. Над прекрасным поверженным ярлом Ни единой слезы не пророним.