Опиум
вернуться

Славоросов Аркадий
Шрифт:

Route 66

I can get no satisfaction

All I want is easy action

Я мастью вышел в отчима. Живу на букву X. По мне весь мир — обочина Дороги sixty six. От сладких папиросочек Балдею налегке. Я до сих пор подросточек С опасочкой в руке. Ищите меня, сыщики, Петровкины слепни. Горите, мои прыщики — Сигнальные огни. Ссыкушка пубертатная, Бесхитростная голь, Соси конфетку мятную Под синий алкоголь. А, если станет солоно И сердце восскорбит, Поставлю Марка Болана, Вздрочну на Патти Смит. Закину ключ на полочку, Приму на посошок. Синеет, как наколочка, Застенчивый стишок: «Неси меня, мой Пригород, Покуда ночь пьяна, Безжалостный, как приговор, И чёрный, как шахна. Вся жизнь моя — окалина, Железный попугай. Люби меня, Окраина, Да ног не раздвигай. И целкой гуттаперчевой Заманывай досель. Валяй, круги наверчивай, Цепная карусель. Ах, сердце, сердце — вотчина Желтоволосых бикс…» По мне весь мир — обочина Дороги sixty-six.

(Путь заблудшей Божией коровки)

Путь заблудшей Божией коровки — По цветной стезе татуировки, Мимо локтя, жилистым предплечьем, Заповедным телом человечьим, Через всю долину смуглой кожи… Мы с тобой, сестрица, так похожи. Я, живой — пока. Один из многих Земноводных и членистоногих. Дышущее братство. Биомасса. Всё бредём, не зная дня и часа — Сколько б смерть свою ни торопили — Поперёк вселенской энтропии. Мы с тобой, сестрица, плоть от плоти. Наш ковчежец — на автопилоте. Рассуждаю о свободной воле, Словно мышь-полёвка в сжатом поле, Над которым бог — голодный сокол. Я тебя травинкою потрогал. Что ж, сестрица-лаковая-спинка, Я ведь тоже вышел из суглинка, Я ведь тоже только полукровка. Улетай же, Божия коровка! Мы живём (одна земля под нами), Различаясь только именами. Имя существительное — мнимость. Имя прилагательное — милость. В хляби мирового бездорожья Я — разумный (sapiens). Ты — Божья. Но и мне, невольнику идеи, Так хотелось зваться Homo Dei. Мы б тогда, забыв о бренном теле, В голубое небо улетели. Полетели бы на небо, Принесли бы деткам хлеба, Чёрного и белого, Только не горелого.

(Я в прошлое стучусь)

Я в прошлое стучусь. И звук такой: бум-м! бум! (Ограбленный тайник?) А в будущее я Тихонько поскребусь — Там только гул и гуд За Царскими Дверьми. И вот в своём теперь, И вот в своём сейчас, И ныне, и пока, Не ведая потерь, Валяя дурака, По самый хвост увяз. Туда — сюда… Но нет «Туда» или «сюда». Есть только это «здесь» (И мне в нём хорошо). Я — это только я. Всё остальное — Бог. Как муха в кулаке, Жужжу свои псалмы.

Перед рассветом

А дело? Дело близится к рассвету, И ночь как будто суть свою теряет, Как будто струсила, поспешно отступает, Всё поле зрения отдав пустой вещице, Ближайшей к носу. Кто их проверяет, Классификации подвергнуть тайной тщится, Считает, регистрирует, сверяет С реестром яви — тени, очертанья, Воспоминанья о предметах в эту Разбавленную чем-то клейким пору? — Никто. И только сдавленной гортанью Ползёт непознанный, никем не уличимый (Как жирный тать под нищенской личиной В искривленном церковном переулке) Стон боли, спрятанной, как клад, неизлечимой, Днём — призрачной, под стать тому же вору, Что окровавленным ножом отхватит булки Французской и намажет маслом щедро, Прыщавые поглаживая бёдра Своей подруги — вписан в тёмный угол (Невидимые миру наслажденья — И разберись, где явь, где наважденье). Но это днём. А ночь — сожжённый уголь. Был антрацитом — как зрачок дон Педро Сверкающим (понюшка чистой коки!), Но всё сиреет, всё идёт на убыль, Сереет всё (как серо и бездонно К утру — в покойницкой — лицо того же дона), Имеет все пределы здесь и сроки В стареющем материальном мире. И разве что в тринадцатой квартире Никак, никак не разложить пасьянса Бессонной ведьме на амфетаминах. Бледнеют запрокинутые лица, Как подкладные судна из фаянса. Чем озарённых или чем томимых Найдёт их утро? А пока клубится Последний сон над синими губами. Ещё дрожат под замкнутыми лбами Незримые видения — и тают, В который раз так и не дав ответа… И на стекле, как плесень, прорастают Лишаистые пятна полусвета.

Камень

Я устал, словно камень, что как ни крути, Столько грустных веков гневным солнцем палим, Всё лежит у обочины, на пути В город Бога Иерусалим. Под лежачие камни вода не течёт, Да, откуда здесь взяться воде? Постоит разве рядом халдей-звездочёт, Путь сверяя по светлой звезде. Да присядет пастух, человек небольшой, Пусть цикады мгновения ткут. Молча взглянет на камень и смутится душой: Там, по серым щекам его, слёзы текут. То проедет туристский автобус, пыля, Но не мне из окошка помашет рука… Я устал. Как вращается туго Земля, Под невидимый взор подставляя бока. Но, когда небо ночью звездами горит, Я вдруг смутно припомню свой небесный постой: Я не жалкий булыжник, но — метеорит, И был тоже когда-то звездой. Чёрный камень, на землю упавший с небес, От неё уже не отделим, Я всего лишь одно из усталых чудес На дороге в Иерусалим.

Cobra verde

Всех драконов углем закрасим В книге сказок. Но что за сим? Мир чудовищен и прекрасен И слепяще невыносим. Спой о розах и гекатомбах, И о жалком стыде растрат, Пой о Крестной Любви, о бомбах, Ртом накрашенным спой, кастрат. Пой же, медленно умирая, И, уродством твоим богат, Мир — поющий осколок Рая. Но в тени его воет Ад. Пой о святости и позоре, О стенающих трупных рвах… Мир — как гибнущий лепрозорий На тропических островах.

Записка от уезжающего во Внутреннюю Монголию

«Люблю» — простое слово, Плевочек в пустоту. Его катаю снова, Как леденец во рту. На сердце мятный холод, А, как бросало в жар! Булавочкой проколот Воздушный алый шар. А был он безразмерный Летающий кондом. И запах парфюмерный Тревожил отчий дом. Но всё — зола да сажа И прочая тщета… Китайского пейзажа Бесценна нищета. Пускай хоть в Улан-Батор Ведёт мой скорбный путь. А ты купи вибратор И про меня забудь! Не то чтоб стал негоден, Не то чтобы ослаб, А просто стал свободен От нимф и прочих баб. Звенит ночной трамвайчик Про давние дела. А был ли этот мальчик? А девочка — была? «Люблю», — вздохнуть не смели. «Люблю», — срывался пульс… Рублёвой карамели Полузабытый вкус.

Алеутская песня

Моей жене

Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, Пока ветер, рождённый вращеньем галактик, в кустарнике шепчет, Дребезжит жестяной облетевшей листвой так по-нищенски сиро, Мою бедную душу срывая с шершавой поверхности мира. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, Пока в мышь не вонзил свои когти прожорливый кречет, Пока мне только страшно смотреть в эту вечную дикую бездну, Обними меня крепче, не то я во мраке кромешном исчезну. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, Помолись обо мне Божьей Матери да Иоанну Предтече, Помолись, чтоб меня тихим словом любви — «Авва, Отче!» — Удержать в ледяном дуновенье арктической ночи. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче, И утихнет Борей, и шепнут непослушные губы: «Мне легче…» И целую я пальцы руки слабой, маленькой, тленной, Вновь меня не отдавшей безжалостным духам Вселенной. Обними меня крепче, любимая, обними меня крепче…