Шрифт:
– А если бы… - начала Ирка.
– Он не успел бы даже коснуться тебя. Я был рядом. Мне было важно, чтобы это стало твоей победой, - сказал Матвей.
Ирка хотела спросить его совсем о другом.
– А если бы все-таки… - попыталась пробиться она.
– Я вообще всегда был рядом. И всегда буду!
Глава 15. Причал для бумажного кораблика
Ханжество - это когда говоришь правильные вещи, не подключая голову и не касаясь их сердцем. Доспехи из ханжества самые прочные. Их невозможно пробить. Хуже ханжества ничего нет.
Книга Света
Продавщица с ужасом смотрела на взъерошенного молодого человека, держащего в руках здоровенную куклу. В магазине-стекляшке она была одна, и ей в голову лезли всякие нехорошие мысли о наркоманах, которые могут загрызть за несколько десяток. Рядом со взъерошенным молодым человеком переминался здоровенный лоб со щенячьим лицом, могучие плечи которого перегораживали дверной проем.
– Девушка, ау! У вас селедка эсэсовская есть?
– сердито спросил взъерошенный.
– Какая?
– испугалась продавщица.
– Ну эс-эс? Слабосоленая!
– пояснил взъерошенный, нежно постукивая головой куклы о прилавок.
– Н-нету.
– Тогда гоните торт!
– А деньги?
– робко спросила продавщица.
Напоминание о деньгах взъерошенному не понравилось. Брови у него встали торчком, как ежиные иголки.
– Н-но! Я забыл бумажник в лимузине!
– сказал он, поворачиваясь к своему спутнику.
– Мошкин, плати! Подчеркиваю: все налапопам. Мне чужого не надо!
Здоровенный лоб вздохнул и, томясь, послушно заплатил. За годы их знакомства таких «налапопамов» набралось столько, что хватило бы на авиабилет до Гаити.
– Умница! Так держать!
– одобрил коротенький.
– И не чихай на меня вирусом жадности! Не люблю!
– Я не чихаю!
– А я говорю: чихаешь! И не спорь, а то врублю внутреннего хохла - пожалеешь!
Дождавшись, пока торт завяжут бечевкой, Чимоданов взял его под мышку, а Зудуку, схватив за ногу, перекинул через плечо.
– Пошли!
– велел он Мошкину.
– Чего на тетю смотришь? Сдачи ждешь или влюбился?
Мошкин, задохнувшись, замахнулся на него, задев колокольчики счастья, которые, по секретной директиве Лигула, вводил в моду еще Арей и которые теперь его усилиями висят почти во всех ночных магазинах и гостиницах. Суть этих колокольчиков состоит в немедленном вызове дежурных комиссионеров и суккубов и, следовательно, более равномерном распределении их по планете.
В доме, куда их по большому секрету пригласила Ната Вихрова, лифт внушил себе, что ему пора на ремонт, о чем и вывесил табличку. Мошкин и Чимоданов потопали по лестнице. Им надо было на двенадцатый, но уже на седьмом этаже Чимоданов уселся на ступеньки, открыл коробку и руками стал пожирать торт.
– Все! Баста! Я не нанимался таскать тяжести на такую высоту!
– заявил он.
Евгеша Мошкин с ужасом уставился на его покрытые кремом пальцы.
– Ты озверел? Это же подарок от нас двоих, да?
– Подчеркиваю: по барабану!
– Чимоданов вытер пальцы о штаны.
– Ели бы мы его вместе, так? То есть Вихрова сожрала бы где-то третью часть? Вот я ей и оставлю ее треть!
Мошкин сдался.
– А что? Она тут живет одна, да?
– спросил он.
– Ну типа да, - равнодушно отозвался Чимоданов.
– У нее своя квартира в Москве, да?
– У Наты? Ага, щаз! Дядька уехал на Кавказ, а ее оставил гулять с собакой.
– Петруччо протянул Мошкину коробку. Тот помялся, повздыхал, но тоже отломил кусок. Закончилось все тем, что Вихровой осталась одна коробка.
– Она и так заелась! А в коробку можно ботинки класть. Коробка полезнее торта тем, что никогда не портится!
– сказал добрый дядя Чимоданов.
Мошкин посмотрел на шахту лифта, и его потянуло на откровенность, хотя Чимоданов был кандидатурой наименее подходящей.
– Издеваться будешь?
– спросил Евгеша.
Чимоданов вопросительно вскинул брови.
– Кто? Я? Да за кого ты меня принимаешь?
– Значит, будешь!
– сказал Мошкин. Впервые он произнес что-то уверенно.
– Когда я был подростком, мы с Петькой и Толиком бегали по подъездам. Поджигали газеты в почтовых ящиках и мочились в лифте, стараясь попасть в щель между дверями. Или сбрасывали с верхнего этажа бутылки… Они в пыль рассыпаются, знаешь?
– И ты тоже, что ли, мочился?
– Чимоданов выбрал слово сильнее, но сознание Мошкина предпочло цензурированную версию.