–  Нет, конечно, - произнес Евгеша в ужасе.
– Но я старался быть таким же, как они, чтобы быть с ними, понимаешь?

Чимоданов в психологии не ковырялся.

–  А мы лом как-то скинули. Так он машину просадил и в асфальте застрял. Нас попалили, и парень, который лом кинул, на хорошие деньги попал… Подчеркиваю: славные были времена!… А вообще прикольная история с лифтом! Надо будет Мефу рассказать! Куда, ты говоришь, вы гадили?
– подмигивая, спросил он у Евгеши.

Мошкин прикусил язык. Он уже трижды пожалел, что стал откровенничать с Чимодановым. Он ведь и раньше знал за ним эту черту. Если твой друг выбалтывает тебе секреты других своих друзей, значит, и твои секреты разбалтывает им. А раз так, может, не стоит выводить язычок на прогулку из-за зубного забора?

Вихровой они позвонили еще снизу, не зная, что лифт сломан, поэтому, когда они наконец поднялись, Ната стояла на пороге и ждала. Выражение лица у нее было типично вихровское: «Только случайно не подумайте, что вы мне нужны! Или что я кому-то рада!»

–  Чего так долго?
– поинтересовалась она хмуро.

–  А фиг ли было на крышу лезть?
– отозвался Чимоданов, оглядываясь на лестницу, где Мошкии забивал пустую коробку из-под торта в мусоропровод.

–  Пес не укусит?
– мнительно крикнул он.

–  Уже не укусит, - пообещала Вихрова. Мошкин с облегчением вздохнул.

–  Почему «уже»?

–  Сбежал в первый же вечер, - ответила Ната равнодушно.
– На пятнадцать минут оставила его у магазина. Ну максимум на полчаса, потому что через час я точно о нем вспомнила. Такси ловила для сволочи такой! Не мог дождаться!

–  А что дядька? Ему грустно, да?
– спросил Мошкин.

–  Он еще не знает. Торчит на Кавказе, лопает шашлык и достает меня смсками: «Не скучает ли Терри?» Ути-пути, какие мы заботливые!

–  А ты что?

Вихрова дернула подбородком.

–  Отвечаю, что Терри никогда в жизни так не веселился… Ничего: лопать захочет - прибежит.

–  И давно он жрать хочет?
– поинтересовался Чимоданов.

Оказалось, что две недели.

–  И все! Слышать больше не хочу про эту собаку. Ее проблемы, что она оказалась такая тупая!
– заявила Ната.

Квартира у вихровского дядьки оказалась немаленькая. Четыре комнаты, под завязку забитые всевозможным барахлом. Дядька был человек бережливый. Покупая, к примеру, телевизор, он обязательно сохранял от него коробку и помещал ее на специальный стеллаж, наклеивая желтую бумажку: «коробка от телевизора марки Мылипс, производство: Тайвань. Дата приобретения такая-то». За много лет таких коробок накопилось около сотни. Была туг и «упаковка от магнитофона, сданного в ремонт 10 июля», и аккуратно сложенный картон от стиралки, и целые залежи пенопласта непонятно уже от чего.

Кратковременно заблудившись между коробками, Чимоданов наконец пробился к окну. За окном лежал плоский овал хоккейной коробки, на которой три бывших футболиста пили из горла портвейн. Подробности Петруччо увидел еще внизу, потому что отсюда, сверху детали не просматривались, и футболисты были не футболисты, а какие-то кызюки.

На батарее висела очередная желтая бумажка, сообщавшая: «Батарею руками не трогать! Это не деспотизм! Это в ваших интересах!»

Почему нельзя трогать батарею, Чимоданов не понял. Потрогал - и ничего. Ради любопытства намочил руку из цветочной лейки, снова потрогал, и опять ничего.

–  А ты свет включи!
– посоветовала Вихрова и тотчас, не дожидаясь Петруччо, сделала это сама.

Чимоданова шарахнуло током, причем так, что он сел на пол.

–  Озверела? Словами нельзя было?
– заорал он.

–  Словами ты бы не поверил. Ты же Чимоданов!
– вздохнула Вихрова.

Петруччо хмыкнул. Наэлектризованные волосы стояли дыбом.

–  А где большой секрет?
– спросил он.

–  Большой секрет там! За мной, мальчики! Если кто-нибудь скажет, что этот секрет маленький, я съем свои уши!
– Вихрова распахнула дверь в соседнюю комнату.

На диване сидела Прасковья, одетая в старый мужской свитер, закрывавший ноги до колен. Свитер был прокурен и принадлежал, вероятно, все тому же вихровскому дяде. Зигя устроился на ковре и, от усердия высунув язык, ножницами вырезал из книжки с картинками зверушек. Ногти у него были разрисованы черным маркером. На Зиге была безразмерная черная майка с надписью: «Моя мама - лучшая на свете!»

–  И давно они здесь?
– поинтересовался Чимоданов.

Прасковья взглянула на Ромасюсика, и тот стал разевать рот, как рыба в аквариуме:

–  С тех пор, как сгорели мои шлепки!

О том, что вместе с шлепками сгорела гостиница, она забыла. Это были мелочи. Да и вообще вредительство Прасковьи часто бывало самое детское, неосмысленное, как у человека, начисто не понимающего, что такое зло и где начинается его царство. Свет - это в определенном смысле границы, зло же - дурная бесконечность.

Евгеше неожиданно вспомнилось, что недавно Дафна говорила при нем с Мефом о Прасковье. О том, что хорошо бы ее найти. Он решил потихоньку позвонить Дафне и вышел в соседнюю комнату.