Когда мы, наконец, свернули на разбитую подъездную аллею на краю деревни, я так вымоталась, что готова была рухнуть на первую подвернувшуюся клумбу и проспать целый месяц. Освещая себе дорогу только фарой «дукати», мы пробирались через разросшиеся кусты и высоченные сорняки, пока не остановились наконец перед совершенно темным домом.

Резко повернув ключ, Дженис сорвала шлем, тряхнула головой и оглянулась на меня через плечо:

–  Это мамин дом. Вернее, теперь уже наш.
– Она вынула из кармана маленький фонарик.
– Электричества нет, поэтому вот, прихватила.
– Первой подойдя к боковому входу, она открыла дверь и придержала ее для меня: - Добро пожаловать под отчий кров.

Узкий коридор вел в помещение, которое могло быть только кухней. Даже в темноте ощущались грязь и пыль и воняло затхлостью, словно мокрые тряпки гнили в мусорном ведре.

–  Переночуем здесь, - решительно сказала Дженис, зажигая свечи.
– Воды нет, и немного грязновато, но наверху еще хуже. Входная дверь разбухла, не открыть.

–  Каким же образом, - начала я, на секунду забыв, как я устала и замерзла, - ты его нашла?

–  Это было нелегко.
– Дженис расстегнула карман и вытащила сложенную карту.
– Когда ты вчера уехала, я пошла и купила карту. На, попробуй найди адрес по улице в этой стране!
– Когда я не взяла листок, она направила луч фонарика мне в лицо и покачала головой: - Ну и видок у тебя… И знаешь что? Я тебя предупреждала! Я знала, что так и будет! Но ты же никогда не слушаешь! Вот так всегда быва…

–  Нельзя ли на этом закончить?
– оборвала я сестрицу, не имея сил терпеть ее злорадство.
– Что ты знала, из какого хрустального шара? Что какой-то эзотерический культ… Что меня опоят и…

Вместо того чтобы наорать на меня в ответ, как ей, без сомнения, хотелось, Дженис лишь коснулась кончика моего носа уголком карты и серьезно сказала:

–  Я сразу поняла, что твой итальянский жеребец - темная лошадка. Я же тебе говорила, Джулс, я же сказала - этот тип…

Оттолкнув карту, я закрыла лицо руками.

–  Хватит, я не желаю об этом говорить! По крайней мере, сейчас!
– Нащупав в темноте ее руку с фонариком, я резко отвела ее в сторону.
– И прекрати светить мне в лицо, у меня голова раскалывается!

–  О Боже, - сказала Дженис очень хорошо знакомым мне саркастическим тоном.
– В Тоскане едва удалось избежать крупной катастрофы. Спасенная своей сестрой американская виргитарианка жива, но серьезно пострадала от головной боли.

–  Валяй-валяй, - устало пробормотала я.
– Смейся надо мной, я заслужила.

Ожидая дальнейшего града насмешек, я удивилась, так ничего и не услышав. Осторожно отведя руки от лица, я встретилась со скальпельно-любопытным взглядом сестры. Через мгновение ее челюсть отвисла, а глаза стали идеально круглыми.

–  О нет! Ты с ним переспала?

Не дождавшись возмущенного опровержения и видя мои слезы, Дженис глубоко вздохнула и подошла меня обнять:

–  Ну, ты сама сказала - пусть лучше тебя поимеет он, чем я.
– Она поцеловала меня в волосы.
– Надеюсь, тебе было неплохо?

Устроившись на кухонном полу на битых молью пальто и подушках, слишком взвинченные, чтобы заснуть, мы несколько часов лежали в темноте, разбирая по косточкам мою эскападу в замок Салимбени. Хотя комментарии Дженис были пересыпаны необязательными, но уже, похоже, рефлекторными шуточками, в конце концов, мы пришли к консенсусу по многим вопросам, кроме одного: нужно мне было или нет, как выразилась Дженис, сбивать охотку с орлятским мальчиком.

–  Ну, это твое мнение, - сказала я, наконец, поворачиваясь к сестре спиной, - Даже если бы я знала все наперед, все равно пошла бы на это.

–  Аллилуйя!
– отозвалась Дженис.
– Хоть что-то ты получила за наши деньги.

Чуть позже, когда мы еще лежали спинами друг к другу и упрямо молчали, она неожиданно вздохнула:

–  Я скучаю по тетке Роуз.

Не вполне понимая, к чему она клонит - подобные признания были не в характере Дженис, - я хотела съязвить, что это у нее тоска по привычной поддержке: тетка бы сразу согласилась, что лишь законченная идиотка могла принять приглашение Евы-Марии. Но вместо этого у меня вылетело:

–  Я тоже.

И все. Через несколько минут дыхание Дженис стало медленным и ровным, и я поняла, что она заснула. Я осталась наедине со своими мыслями, завидуя, что не умею с ходу вырубаться, подобно сестре, и уплывать на ореховой скорлупке, оставив на берегу тяжелое сердце.

На следующее утро - вернее, когда давно перевалило за полдень - мы разделили на двоих бутылку воды и батончик гранолы, сидя на крошащемся пороге нашего дома и время от времени щипая друг друга, дабы убедиться, что все это не сон. Дженис искала дом чертову прорву времени, как она выразилась, и если бы не приветливые местные жители, указавшие нужное направление, никогда не нашла бы спящую красавицу развалюху в этой чаще, которая была когда-то подъездной аллеей и двором.