— Люди давно перестали быть пунктуальными, разве ты не заметил? Особенно молодежь. Договариваясь о времени встречи, они взяли моду добавлять это растяжимое «около», так что их «около десяти» или «около одиннадцати» вполне может оказаться половиной одиннадцатого или двенадцатого, но никак ни четвертью, если ты обратил внимание.

Вексфорд кивнул:

— Самое обидное, что мы даже не можем гордо удалиться, выразив тем самым свое глубокое возмущение. Он нам нужен больше, чем мы ему. Времени у него остается в обрез. Кстати, «обрез» — это ружье с отпиленным стволом, но тем же словом, не понять почему, мы обозначаем нехватку времени. — Он допил кофе, вздохнул и сказал: — Ты помнишь этот геморрой, Кэллума Чэпмена? В общем, он… А вот и наш строптивый свидетель, или я очень сильно ошибаюсь.

Как и предсказывал Бёрден, Дженнингс был совсем не таким, каким они его представляли. А вот в них самих, видимо, действительно легко было узнать полицейских, в этом Вексфорд не ошибся: Дженнингс направился прямиком к их столу. Это был худой мужчина, выше среднего роста, он сел рядом с Бёрденом, напротив Вексфорда. По словам отца Джоанны, ему было тридцать два года, но выглядел он значительно моложе, хотя на затылке уже обозначилась лысина, которую он старался прикрыть волосами. Он чем-то смахивал на маленького проказника или, скорее, на Питера Пена: такое же ребяческое выражение лица, большие глаза, маленький вздернутый носик, губы, похожие на бутон розы. Светлые, слегка волнистые волосы были густыми спереди, кустились на висках, кончики спадали на уши.

— Что вас так задержало, мистер Дженнингс? — Тон Вексфорда был любезнее слов.

— Прошу прощения за опоздание. Никак не мог вырваться. — Голос, на удивление, был глубоким и несомненно мужским, хотя румяненьких щечек Дженнингса никогда не касалась бритва. — Только с боем. Моей… э-э… истории не поверили.

— Вашей истории? — переспросил Бёрден.

— Да, именно. — Подошла официантка. — Мне один из ваших эспрессо с горячим молоком и корицей, пожалуйста. Хорошо, лучше я вам объясню. Знаю, вам все это кажется странным. Дело в том, что — господи, мне так неловко об этом говорить, — но дело в том, что моя подруга — ее зовут Вирджиния — она ужасно ревнива. Просто патологически ревнива, хотя я не должен так говорить, это нехорошо.

— Ну, мы ей не скажем, — с серьезным видом подхватил Вексфорд.

— Да нет же. Я знаю, что не скажете. Но дело в том, что она никак не может смириться с тем, что я был женат. То есть, если бы я овдовел, она бы себя так не вела. Но я, как вы знаете, всего лишь разведен, она мне запретила даже упоминать… э-э… имя Джоанны. Вы сейчас поймете, насколько все ужасно. Ей становится дурно, даже если она просто прочтет имя «Джоанна», а если встретит кого-нибудь с таким именем… Ну, наверное, в каком-то смысле мне это должно льстить — ну да. Мне повезло, меня так сильно любят.

— Когда-то и меня так любили, — пробормотал Вексфорд. — Насколько я понимаю, мистер Дженнингс, вы хотите сказать, что отказались принять нас у себя дома только потому, что там находится ваша подруга, которая была бы оскорблена предметом нашего разговора?

— Вы правильноменя поняли, — восхищенно проговорил Дженнингс.

— И чтобы встретиться с нами вообще, вам пришлось придумать какой-то веский предлог, иначе вы не смогли бы… э-э… выйти из дома в одиннадцать часов утра? Так? Хотя вам, конечно, виднее, мистер Дженнингс. — (Любой разумный мужчина уже давно сбежал бы от такой Вирджинии, подумал про себя Вексфорд.) — А сейчас давайте перейдем к делу. Вы не могли бы рассказать нам о своей бывшей жене? Какой она была, какие у нее были интересы, увлечения, привычки. — А потом любезно добавил: — Не волнуйтесь. Здесь вас никто не услышит.

Но Дженнингс не был разумным. Об этом говорили хотя бы его нежелание и неспособность противостоять тирании. Но он неплохо проанализировал характер Джоанны, даже несмотря на то, что во время разговора несколько раз оглядывался через плечо, словно боялся, что Вирджиния вдруг материализуется у входных дверей. Вексфорд, ожидавший ответа вроде: «Ну, она такая же, как все», был приятно удивлен.

— Мы познакомились в университете. Она училась в аспирантуре на отделении современных языков, а еще изучала экономику. Полагаю, многие считали нас слишком юными для начала совместной жизни, но мы все равно сошлись. Нам обоим было по двадцать три года. Она хотела работать в школе в Кингсмаркэме. Там живет ее отец. Мать ее умерла. Джоанна очень талантливая. Иначе бы она и не получила такую работу в двадцать четыре года. Очень… э-э… решительная. Я хочу сказать, что у нее почти обо всем есть свое строгое суждение. Да, еще я назвал бы ее импульсивной. Если уж она чего хотела, обязательно добивалась, да она и сейчас такая. Думаю, я был влюблен, что бы это ни значило — а я не цитирую никого из известных людей?

— Принца Уэльского, — ответил Бёрден.

— О, правда? В общем, должно быть, я был влюблен в Джоанну, потому что она не… Я пытаюсь объяснить, что на самом деле она мне никогда не нравилась, она не была приятнойв общении. Да, она могла быть милой, когда ей что-то было нужно, но человеку, которого она выбрала — ну, скажем, для того, чтобы жить вместе, — она могла причинить немало боли. Очень своенравная, если вы понимаете, о чем я. Когда мы только познакомились, меня удивило, что у нее нет друзей. Хотя это не совсем так. У нее были приятели, один или два, но, когда мы стали жить вместе, я понял: это были слабые люди, позволявшие Джоанне вертеть ими, как ей захочется. Она не могла дружить на равных, ей всегда надо было доминировать.

Дженнингс настолько ушел в описание характера и наклонностей бывшей жены, что уже не мог остановиться. Он даже перестал оборачиваться на дверь всякий раз, когда кто-нибудь заходил в кафе «Девяносто Девять». Вексфорд его не прерывал. Любые вопросы могли подождать.

— Мы решили пожениться. Не знаю почему. Оглядываясь назад, я все еще не могу понять, почему. Ведь даже тогда я знал, что она устроит мне сладкую жизнь, осмелься я в чем-нибудь ей перечить. Только она была права, а остальные должны были просто соглашаться с ней, особенно я. Может, я думал, что больше никогда не встречу такую умную и активную женщину, как Джоанна. Никого, в ком было бы столько же энергии и — да, напористости. Целый день она чем-то занята, встает ни свет ни заря — в полседьмого утра, постоянно, даже в выходные, потом принимает душ, одевается — хотя вам, наверное, не нужно все это. Короче, я думал, что после нее уже не смогу себе кого-нибудь найти. Что ж, я ошибался, но тогда еще не знал об этом.