— Ты не будешь против, если я буду кое-что записывать?

Медведь отрицательно покачал головой и продолжал прислушиваться к глупостям, которые говорили по телевизору.

— А как все было организовано в Южной Африке? Как в регулярной армии?

— Что-то типа того, там были батальоны по восемьсот — тысяче человек в зависимости от…

— В зависимости от чего?

— В зависимости от потерь.

— Ах, ну да, потери… А офицеров было сколько?

— Ну, всегда по-разному. Батальоны делились на роты, роты — на взводы, ими командовали лейтенанты или сержанты. Иногда имелась полевая артиллерия и зенитные пулеметы. В каждой роте обязательно были минометные взводы. Я служил в роте спецназа, мы зарабатывали чуть больше остальных. Четыре тысячи пятьсот долларов.

— Слушай, извини за нескромность, я хотел бы еще спросить… Только не обижайся. Короче, вам разрешали оставлять себе трофеи?

— Да, конечно.

— Ну да… А женщин?

— Женщин?

— Да, ты ведь понимаешь… такое происходит на каждой войне, пережиток прошлого. Я имею в виду, случалось ли вам насиловать женщин? Прости, что я о таком спрашиваю.

— Слушай, ну вот ты представь себе: мы входим в селение, так?! Убиваем мужчин и насилуем женщин, а потом и их убиваем.

— Проклятье!

— Ладно, признаюсь тебе, я в жизни своей не убил ни одной женщины. — Медведь задумался и поправился: — Хотя нет, один раз такое случилось, но у меня не было иного выхода. — Он сделал паузу, чтобы собеседник переварил услышанное. А потом продолжил — Это было в Испании, в местечке под названием Марбелья.

Все, ловушка захлопнулась, птичка попала в клетку. Медведь быстро засобирался к себе, сказав, что не желает больше разговаривать. Теперь оставалось только выждать день или два, всячески избегая встреч.

Настанет момент, когда он сможет прийти к жертве в камеру. Это будет довольно легко провернуть в тот час, когда все выходят на прогулку. Камеры стоят открытыми, и заключенным позволяется посещать друг друга. Медведь решил, что возьмет с собой флягу с местной выпивкой и они поднимут тост за дружбу. Позже, когда тот сделает два-три глотка, Медведь схватит его за челюсть — там остается меньше всего следов — и ударит головой об стену, но только очень осторожно, чтобы не проломить череп… пока не проломить… сначала — только чтобы он потерял сознание и был в отключке.

А потом он найдет какой-нибудь острый угол, скажем, край стола, или вообще просто об пол его грохнет, это не так важно, он раскроит ему башку одним ударом, чтобы не вызывать у судмедэкспертов лишних подозрений. Затем с криками выскочит из камеры, в истерике бросится к охранникам. Его друг напился и решил поплясать на столе, расскажет он, но не удержал равновесие — рухнул вниз и теперь не дышит.

Вот как все должно произойти, если он не придумает чего получше.

Медведь хорошо запомнил то, чему его обучали на теоретических занятиях в спецназе. «Иногда лучший способ спрятаться от врага — это быть у него на виду», — говорил майор. Русский отлично выучил этот урок, так что, когда однажды очкарик застал его кашляющим и отплевывающимся кровью во внутреннем дворе, он сказал все прямо.

Медведь объяснил, что ему не нужно ни идти в санчасть, ни лечиться, так как он уже умер. Да, он мертвый. И что нынешняя его работа — подготовка к убийству. Это уже третье или четвертое его убийство в Испании — он не помнит точно, — но всего на его счету восемьдесят трупов или около того.

Иногда он говорил по-русски, чтобы доставить тому удовольствие. Но он не всегда был уверен, понимает ли его собеседник, потому что русский у того был очень литературный и порой тяжеловесный. А еще Медведь сказал, что впервые в жизни столько рассказывает кому-то. Он вообще всегда был молчуном. А теперь ему нравилось говорить. Это было новое ощущение.

Когда я позвонил в шесть тридцать утра, Матос не выказал ни малейшего удивления. И даже если был недоволен, то виду не подал. Адвокат назначил мне встречу у себя дома через полчаса. Но я ответил, что уже стою в вестибюле здания, где находится его квартира, неподалеку от башни «Испания».