Стихи
вернуться

Куняев Станислав Юрьевич
Шрифт:

1975

СТАРУХА

Тряпичница и попрыгунья, красотка тридцатых годов сидит, погружаясь в раздумья, в кругу отживающих вдов. Бывало, женой командарма на полузакрытых балах она танцевала так плавно, блистая во всех зеркалах. Четыре гранатовых ромба горело в петлице его… Нет-нет расхохочется, словно все длится ее торжество. Нет-нет да поблекшие патлы мизинцем поправит слегка… Да ей при дворе Клеопатры блистать бы в иные века! Но запах французской «Шанели», венчавшей ее красоту, слинял на казенной постели, растаял на зимнем ветру. Трещали такие морозы, и вьюга такая мела, что даже такие стрекозы себе обжигали крыла.

1975

" Был Дмитрий Самозванец не дурак, "

Был Дмитрий Самозванец не дурак, он знал, что черни любо самозванство, но что-то где-то рассчитал не так и черным пеплом вылетел в пространство. Как истый царь на белом жеребце он въехал в Боровицкие ворота… А то, что с ним произошло в конце, — все потому, что знать не знал народа. Не понял он, что из святых гробниц в дни гневной смуты и кровавой пьянки законных государей и цариц народ, глумясь, выбрасывал останки. Пойти под плети и на плаху лечь, поджечь свой двор и все начать сначала… Он был храбрец… Но чтоб чужая речь на древней Красной площади звучала?!

1975

" Ох, как ловко работает время, "

Ох, как ловко работает время, изменяя теченье веков. Не вчера ль темнокожее племя согревалось в лесах у костров? А сегодня стоят дипломаты и глазеют, вращая белки, на огни Грановитой палаты, на расписанные потолки, на сияющий жезл Иоанна и на прочий священный утиль… Самодержцы России, как странно видеть вам современную быль и, встречая детей Танганьики, понимать, что обширна земля, что сверкают их черные лики средь крестов и рубинов Кремля!

1975

" Пили теплую водку "

Пили теплую водку и с печалью в глазах мне сказал поговорку узкоглазый казах. Ни в лесу, ни в пустыне слов страшней не найти: — Сердце матери в сыне, сердце сына в степи! Как проклятье и клятва, как последняя суть — в них судьба космонавта, лорда Байрона путь, шрамы кровных разрывов, и триумф Кончака, и «Персидских мотивов» голубая тоска.

1975

" Разглядывая каждую строку, "

Разглядывая каждую строку, ученый-тюрок вывел без сомнений такую мысль, что «Слово о полку» пропел в пространство половецкий гений. Под шум берез, под ропот ковыля судьба племен так прихотливо вьется… Но вспомнишь вдруг: «О, Русская земля, ты за холмом…» — и сердце оборвется!

1975

" Прощай, мой безнадежный друг, "

Прощай, мой безнадежный друг, нам не о чем вести беседу. Ты вожжи выпустил из рук — и понесло тебя по свету. В твоих глазах то гнев, то страх, то отблеск истины, то фальши… Но каждый, кто себе не враг, скорее от тебя подальше. Спасать тебя — предать себя. Я лучше отступлю к порогу, не плакальщик и не судья — я уступлю тебе дорогу. Коль ты не дорог сам себе — так, значит, я тебе не дорог… Как желтых листьев в октябре шумит воспоминаний ворох о времени, когда гудел январский лес в ночи морозной, а ты в глухую ночь глядел и любовался ширью звездной. Храним призваньем и судьбой, грядущий день встречал без дрожи, и были оба мы с тобой друг друга лучше и моложе.

1975

" Все было так. Шумел зеленый дуб. "

Все было так. Шумел зеленый дуб. Встало солнце над прибрежным лугом. В густой тени дремал мой юный друг, тот человек, что был мне лучшим другом. Он почернел и вымотался весь от ранних зорь, от золотого плена, от страсти жить, от жажды пить и есть так изнемог, что навзничь рухнул в сено. А шум листвы и птичья щебетня твердили нам, что наступило лето… В его губах дымилась сигарета, он спал как мертвый… Капелька огня достигла рта. Он вскрикнул. В два прыжка слетел с обрыва и, как зверь, губами припал к струе, и чистая река слизнула боль и остудила пламя. Вся наша жизнь шумела в лад с рекой, совсем иными были наши лица… Добычей, смехом, родиной, тоской — мы всем готовы были поделиться. Он был здоров и молод. Потому глядел на мир так весело и юно… Вот почему, вперяя взгляд во тьму, я думаю печально и угрюмо: неужто честь, отвага и душа всего лишь результат избытка силы? Но только плоть достигнет рубежа, когда земные радости немилы, как проступают в лицевых костях отчаянья и замкнутости знаки. Не дай мне Бог! На старых тополях, справляя свадьбы, раскричались птахи. Опять весна. До самой синей тьмы над гнездами хлопочет птичья стая, и я внимаю шелесту листвы, как по страницам жизнь свою листая.

1975

" Подымешь глаза к небесам. "

Подымешь глаза к небесам. Припомнишь людские печали и сердце откроешь словам, что в древности вдруг прозвучали, как гром: — Возлюбите врагов! Живите, как вольные птицы! — Прекрасен полет облаков и звездных огней вереницы… Но вспомнишь, как черные дни ползли по любимой отчизне, и все, что вершилось людьми во имя возмездья и жизни! Земля и черна, и влажна, а синее небо высоко… И вдруг выплывает со дна бессмертное: — Око за око!