Стихи
вернуться

Куняев Станислав Юрьевич
Шрифт:

1975

" Я эту книгу судьбой оплатил. "

Я эту книгу судьбой оплатил. Много? А может быть, мало? Слово сберег, а себя отравил… Господи, — с кем не бывало! Чья-то рука средь грядущего дня вдруг из печатного праха выберет лучшую долю меня — и встрепенется бумага. Сколько иллюзий терпела она, сколько страстей усмиряла! Книга раскрыта и обнажена… Ей даже ты доверяла! Холод зимы и дыханье весны, горечь и сладость разлуки, грубая правда и нежные сны, лишь бы в пристрастные руки.

1975

" Россия — ты смешанный лес. "

Россия — ты смешанный лес. Приходят века и уходят — то вскинешься ты до небес, то чудные силы уводят бесшумные реки твои, твои роковые прозренья в сырые глубины земли, где дремлют твои поколенья.

1975

" Даль составил Российский словарь, "

Даль составил Российский словарь, Мейерхольд изложил «Ревизора» — надо было понять эту даль, эту тайную силу простора. Сколько всяких великих идей возросло на просторах России! Сколько всяких великих людей объясняли нам, кто мы такие…

1975

" Кто там шумит: гражданские права? "

Кто там шумит: гражданские права? Кто ратует за всякие свободы? Ведь сказано — «слова, слова, слова»… Ах, мне бы ваши жалкие заботы! Ах, мне бы ваш ребяческий восторг, хмель интервью, газетная арена! Но я гляжу на Запад и Восток не очередно, а одновременно. Я не поборник иллюзорных прав. А если кто увидит в этом рабство, я отшучусь, что вел себя, как граф, не признающий равенства и братства. Что говорю как гражданин страны, которой нет начала и предела, где все мы одинаково равны пред ликом Данта и строфой Гомера.

1975

" Чего нам не хватало на просторе, "

Чего нам не хватало на просторе, где столько сена, рыбы и зверья, где столько сини в человечьем взоре, где столько милых запахов жилья? Но как мы жили? Кто о том расскажет? Кто смог бы рассказать — давно умолк… Ленивыми крылами плавно машет тяжелый коршун… Сел на свежий стог… Цветочная пыльца плывет кругами по черным водам северной реки… Мне нынче хорошо и вольно с вами, охотники, крестьяне, рыбаки. Вы обновили вековые стати семьи и быта, песни и любви, и вспоминать не время и некстати на чем — на почве или на крови. А недруги, что отворяли жилы для этой крови… Но река времен все унесла. Мы выжили. Мы живы и вспоминать не будем их имен. А наша кровь, густая, молодая, свернулась, извернулась, запеклась, и, раны полусмертные латая, мы поняли, что натрудились всласть, что надо вспомнить о родимом доме, что черный пепел мировых костров ушел на дно, растаял в Тихом Доне и что не выкинуть из песни слов…

1975

" Опять разгулялись витии — "

Опять разгулялись витии — шумит мировая орда: Россия! Россию! России!.. Но где же вы были, когда от Вены и до Амстердама, Европу, как тряпку, кроя, дивизии Гудериана утюжили ваши поля? Так что ж — все прошло — пролетело, все шумным быльем поросло, и слава, и доброе дело, и кровь, и всемирное зло? Нет, все-таки взглянем сквозь годы без ярости и без прикрас: прекрасные ваши «свободы» — что было бы с ними без нас?! Недаром легли как основа в синодик гуманных торжеств и проповедь графа Толстого, и Жукова маршальский жезл.

1975

" Реставрировать церкви не надо — "

Реставрировать церкви не надо — пусть стоят как свидетели дней, как вместилища тары и смрада в наготе и в разрухе своей. Пусть ветшают… Недаром с веками в средиземноморской стороне белый мрамор — античные камни — что ни век возрастает в цене. Штукатурка. Покраска. Побелка. Подмалевка ободранных стен. Совершилась житейская сделка между взглядами разных систем. Для чего? Чтоб заезжим туристам не смущал любознательный взор в стольном граде иль во поле чистом обезглавленный темный собор? Все равно на просторах раздольных ни единый из них не поймет, что за песню в пустых колокольнях русский ветер угрюмо поет!

1975

" Что ни делай — а жертве насилья "

Что ни делай — а жертве насилья никогда не забыть о беде, не расправить помятые крылья, не предаться беспечной судьбе. Что за дело умам любопытным? Но уже шепоток за плечом, словно связана чем-то постыдным истязуемая с палачом. Мир твердит, что страдание свято, но в молчанье проходит она и глядит на людей виновато, словно чем-нибудь заклеймена.

1975

ИЗ ВРЕМЕН ОККУПАЦИИ

Дойчкомендант — бюрократ и фашист вызвал к себе бургомистра-иуду: — Слушайте нас, господин бургомистр! Надо сказать православному люду: мы за религию! Чтоб не прослыть гуннами, варварами, чужаками, я предлагаю — давайте открыть церкви, закрытые большевиками! — …Город стоял на горе, на виду. Сорок церквей отводились под склады. В том роковом сорок первом году только в одной загорались лампады… — Я разрешаю губернский собор! Немцы слова не бросают на ветер! — Был бургомистр проходимец и вор, но не дурак, потому и ответил: — Герр комендант, поотвыкнул народ от православья. Советскую школу люди прошли. Нам бы малый приход — церковь Апостолов или Николу… — Храм застеклили, лампады зажгли, произнесли благодарное слово… Кончилась служба, и в город вошли с грохотом танки комкора Попова. Герр комендант с бургомистром вдвоем на перекладине рядом повисли… Город дымился, сожженный огнем, трубы тянулись в морозные выси. ……………………………………………………. Но с той поры, как печальный курьез или как память военной эпохи, в нем — два прибежища пенья и слез, где обитают надежды и вздохи.