— Что, милая?

— Гадится мне!

Что же, — гадил исправно Маврикий Мердон.

И уж издали всплыло сложение трех-двухэтажных цветочных домов —

— Позволю заметить, — подергал Мердон перебитым, мездрявеньким носом, — на Знаменке, от углового окна, дом Фетисова, явно мигает окно с половины второго: в Ваганьковский; тушится ровно в одиннадцать свет; с половины второго — «раз-раз»!

— Вы-то видели сами?

— С подзором ходил.

Он давно изучил все оттенки подлогов: подлог на письме, на счетах, на товарах, подлог государственный!

Прядал серебряный пар: промаячил домочек резнок деревянный, коричнево-розовых колеров, с легкой, резной, полукруглой надстройкой; там вырезанный Геркулес, размахнувшись дубиною, льва добивал: из-за снежного облако.

— Кто жилец-то?

— Да дамский портной, Цвишенцворш.

— В списке значится?

— От Николаевского с двумя ящиками эти самые — прямо: к нему.

— А в Ваганьковском?

— Грек Филлипопи с жильцами: Лорийдисом, Маго Маогой, из Индии.

Тертий Мертетев под небо молочного цвета перчаткой с дымком:

— Значит — Знаменка; значит — не Тителев; здесь — делать нечего.

Порх, перемельк: ничего; перепырснулось все; из-за свиста провесилась кариатида, одною рукою держащая грузы балкона, другой — опрокинутый факел.

Мертетеву вспомнилось: из Хапаранды писали ему: ожидается нынче иль завтра развоз аппаратов берлинских для крыш по шпионским квартирам в Москве; аппараты в разобранном виде таки унырнули от зоркого ока с границ:

— Глаз — сюда; глаз — на Знаменку.

И осенило: да что? Тигроватко! Ее и прислать; баба с носом, с принюхом.

К тулупу:

— Аптека ближайшая?

— На Петероковой.

— Вы уж, Маврикий… А я — к телефону.

И Тертий Терентьевич Мертетев, подбросивши руку к фуражке, другою рукой замахав и пятью белоснежными пальцами воздух хватая, от них захрустел в перевзвизг рукавов, куда все унеслось; только —

— кучер в лазурной подушечке задом растолстым провесился из белой пены на белую пену.

А саночек — нет; коней — нет.

И матерый мерзавец, —

— Маврикий Мердон, —

— усмехнулся…

С Велес-Непещезичем, — не с Манасевичем, — путь; как же: Тителев — лакомый кус; не для царской охранки же; «князю», премьеру, его, точно торт, поднесет: «Пораженческий заговор против войны до конца!» Чего доброго: «князя»; в придачу с Велесом, он Тителеву, сберегаемому до последних, решительных действий: он знает, «кто» Тителев; и презентует, как торт, потому что Велес — неглижирует Тителевым; Сослепецкого он прострочит; капитан Пшевжепанский — мозгляк; а Мертетев — токующий тетерев.

А то — охранка!

Скажите пожалуйста: как же!

Вернулся, прищурясь, глядеть на лысастое место, как Форд, озирающий шкаф, несгораемый.

Винт снеговой, развизжась, полетел из-под ног, развивая рои перевертней; как ухнет из них:

— Тоска бешеная!

И тарахтом полозья снега шерошили; и белой овчиной тороченный, старый тулуп над полозьями мордой рябою скользнул.

Куралесило.

Свист, свиристенье вьюров из пустых рукавов: в разговор подворотен: —

— «хлоп» — крыша; «дзан» — склянка; — и серые тени прохожих из белого дыма, —

— как издали! Провод дрежжит; свора борзая храпами бьется о красный забор; вырез серый прохожего гнется в него; жестяной жолоб ржет; подворотня ворот —

— без ворот!

И морковного колера выступ без стен, поднимаемый каменной мышцей, безглавой, безгрудой из снежного дыма; а вьюрчивый юркий вьюнок — подлизнул под колонну.

Сутулая шуба, без ног, пронеслась за колесами черной кареты в сухой и рассыпчатый дым; и ударилось звонкое что-то; от жолоба свесились гущи снегурьи.

И прошел инженер, пыхтя паром туда, где отцокала свора морозная —

— гривистых, нежных, серебряных,

снежных коней —

Москва, —

— как на крыльях, без стен, перегрохами в воздухе виснущих крыш —