Как загаркает:

— Гей! Заросли у тебя, что ли, уши, — товарищ?

И тотчас из фортки взъерошились дыбом оранжево-красные волосы; и голова, спугнув двух голубей, выле зала усами и скулами; яркий румянец заржал во всю щеку: —

— Мардарий Муфлончик!

— Махавку убрать!

— Есть.

И пуще, и пуще отгрохало крышами; свистнулись свисты: ни дома, ни фортки; когда пронеслось, то трепаласи желтая тряпка в том месте, где синяя веялась.

— Теперь узнают, увидят; они, «наши», — близко!

Под черепом, как муравейник: мурашиков, мыслей, свершающих одновременные выбеги, — гибель: решения — многосоставные, многоколенчатые!

— Ну, — поехали?

И — на лысастое место повел; и зрачком облетевши сугробы, как будто свои диспозиции выметил.

— Вы скипидаром подметок не мазали? Смажьте при выходе… Я — уже мазал… Не в том вовсе сила, — на бревнушке сел, с силой топнув, — что, — ну-те, — кобыла сива…

И вскочил.

— А в том сила, она — не везет!

Стальным торчем с лысастого места он виделся: видели местность, кричавшую громким галданом солдатским.

Лишь тут, узкоглазый и верткий, склонясь к Каракаллову, быстро ответил на давешний, видно, его удручавший вопрос: о Цецосе:

— Цецос — пошел раков ловить: пузыри от него на воде!

Каракаллов:

— Что? Как?

Вкоренясь в точку трубочкой, — в воздух варежку сжал; и стальным кулаком погрозил в щелк железных листов, в дикий скрип подворотен:

— Цецос — арестован!

Смотрели на местность с лысастого места, где взапуски ветры, взадох — дуновенье, где в тихие дни прозияла Россия, — немая, суровая, где повисал сиротливый дымок и лесочек тоскливо синел.

Нынче — белое поле; и — заверть; и — нет ничего!

А когда опускались под дом, он — заказывал:

— Ну-те, с Мардарием из кабинета стащите тючок в это самое место.

И тут усмехнулся, представивши, как сапогами они прогрохочут в гостиную, дверь приперев; там погрохают; как языком их слизнет: рухнут в прорубь; припомнивши, как Никанор удивлялся и как на коленях исползал гостиную, стал похохатывать.

Да оборвался:

— А вы осторожнее; пахнет белой с динамитом: взлетим; коли пир — на весь мир; коль взлетать — с растарахами!

Чувствовалось: дай упор, — ось вселенной свернет!

— Пообедаем, — с милой, простой, безобидною ясностью; делалось жутко: что в ней?

И какие-то быстрые смыслы неслись; и какие-то быстрые вихри мигнули пространством сорвавшимся.

И, и, и…

— Ну-те-ка!

И Каракаллов уселся, диваном натрескивать, целясь пальцами в клавиатуру машинки; Терентий же Титович, взяв в руки списочек и зацепясь за расштопину карего поля ковра, клюнул носом, носком отцепился и светлым пятном, точно солнечный зайчик, мигнул на стене:

— Эк!..

— Валите же…

И — дроботнул «Ундервуд» —

— Колбасовкина,

— Мымзина; —

— и тюбетейка — запрыгала; пальцем отрезывал, точно щелчком: —

— Герцензохер, —

— Рехетцев-Гезец!..

— Это?

— Меньшевики: проживают в квартале у нас.

— Для чего этот список?

— Хватился Малах!.. Нужно знать — все, решительно: ну-те.

И — щелкнул:

— Эс-эры теперь.

И — трещал «Ундервуд» —

— Бомбандин, Вододонова, Агов.

— Вы знаете, — Сенекерим Карапетович?… Дальше…

Трещало: —

— профессор Нервевич, Кирилл Куромойник, Сергей Гусегурцев…

— Я, — ну-те, — сказал в Комитете — отчетливо, с цифрой в руке: большинство будет наше; противников, меньшевиков и эс-эров теперь же, —

— и всем выраженьем лица еде лал стойку, —

— учесть!

И пошел синусоиды строить ногами, отшлепывая в темно-синие каймы ковра: головою — вперед, темно-синие кайма отсчитывая и прислушиваясь; — и — там снегом визжало, как пулею.

Список швырнул Каракаллову:

— Сами справляйтесь: немного осталось! —

— Нил Стрюк, Нина Пядь, Юрий Песарь, Помыхом, Фуфлейко.

— А как с Циммервальдом сношения?

— На волоске…

В шелестениях снега несущихся взвизгнет Россия.

И —

— тысячами развернется знамен!

— Все же есть.

И уже там повизгивает из-за визгов: иными какими-то визгами; и — Зимияклич —

— «старик» —

— из Лозанны глядит.