И руку с черешневой трубочкой выбросил:

— Небопись, — эк?

Вздул усы; и — с посапом:

— Леоночка: тоже за ножик; она — декаденточка.

С силою выпустил облако дыма; порыв утаив:

— Разложение капитализма погубит не сотню, а тысячу эдаких!

Точно рыдваны, в ухаб опрокинутые, — перегромами пали, снесясь за забор, где сугроб скорбно скорчен и где Неперепрева дом пятнил издали.

Он, педагог удивительный, силой и сметкою бравший, надеялся все же, что есть исключения: служит же общему делу и он, хотя дед — откупщик; в нем замашки кулацкие сжаты в кулак, его собственный: пикнуть не смеют; под бурей и натиском, старый стояло, скрепясь, — развернул-таки красное знамя.

Под собственным домом, вобравши движения, вытянул шею, как сеттер на стойке, — в плюющую муть; стать — закал; сталь — не поза.

Но дернулись уши: он выбросил:

— Во все лопатки лупите: за мной!

Под ворота летел — от ворот, своих собственных он; и за ним Каракаллов, который и — рухнул в бревно, как кобыла в оглоблях.

В месте, где только что шли, расхлестался рукав; и — снизился, сгинул; и тумба торчала; над ней прошел бритый: безглазием.

Тителев выбросил руку, скарячась вприсядь; а другую — под глаз.

Бросил:

— Это — Маврикий Мердон, провокатор.

И на Каракаллова:

— Эк же, — строчит настроеньем с бревна!

И зубами щемил свою трубку:

— Обычное дело!

И красная церковка, —

— всплывшее бывшее, —

— сфукнулись.

Тертий Терентьевич Мертетев, блистая кокардой и ясной подковой сапог, перехрустывал в снег — там, где еле тусклило лиловым забором; мелькнул номер дома.

Рукою в молочной перчатке махал и пятью белоснежными пальцами воздух отхватывал; статная талия, стянутая бледно-серым пальто, проходила в сквозной, улетающий дым; он подрагивал вымытым, синим своим подбородком, погоном серебряным и эксельбантом серебряным; глаз — как в атаке; в атаку бросал за собою пахучий тулуп и невзрачную личность, которую тукал он пальцем, лица не повертывая:

— Говорю, Каконасним, что — зря: Жюливор пишет — Знаменка…

И увидавши Мердона, возникшего из-за забора, он бросил Мердону:

— Как с радио? А?

Снег попадал с усов; и они прочернели, как кокс.

И Мердон:

— Не похоже.

Мертетев, понюхав, как дымом воняет, в Мердона уставился; и — промелькнуло: —

— матерый мерзавец; и — неутомимый подлец: не доспит, не доест, а — напакостит!

Тертий Мертетев к подобного рода субъектам испытывал только гадливость; к Мердону — напротив:

— Почтенная гадина!

Серо рябил из-за них мимобег: мимоезд, мимолет!

И заборы ломящему ветру подставивши спину, Мертетев закуривал:

— С радио — вздор: ну, а с гели о, — и проблистал огоньком папироски в бормочущий, пусто сквозной веретенник, — а с гели о — некуда.

И он пошел, передрагивая подбородком, погоном серебряным и эксельбантом серебряным.

— Что же те двое? — к Мердону с дымком.

И Мердон изъязвленной губой изъяснялся:

— На Знаменке: номер семнадцать, квартира двенадцать.

И шел независимо в белые призраки между морковных желтых домов, разевающих темные окна; загривина лепку орнамента, — морду клыкастую, — взлизывала.

Возникала проблема: а стоит ли лично ему, когда здесь исполнительный этот Мердон, неворующий вор, не подлиза, не червь, — с положением, с весом; Велес-Непещевич снимает пред ним котелок: и Миррицкая, Мирра Мартыновна, кремовым тортом кормила.

И шли; и высвистывало: и уж издали выметились, как из неба, сложения серых, кофейных, сквозных фиолетовых стен, задымившихся трубами; грохотом труб ветер ржал.

Но вмешался тулуп.

— Они с энтого места, из энтой дыры в Гартагалов таскают ночами тюки.

— И вполне не относится к делу, — Мердон: и к Мертетеву: — левые просто.

Но не унимался тулуп:

— И живет непрописанный с ними: и лазает ночью в ледник.

— Не профессоров брат?

— Нет, — Муфлончик, эс-дек: это дело не наше.

Мертетев согласен: Маврикий Мердон бескорыстную ненависть чувствовал к явным «предметам» своих наблюдений, зачеркивая все случайное, не относящееся к прямой цели; ему прикажи: «Проследи!» Бескорыстная ненависть вспыхнет; своих мнений — нет: предавая, смотрел он на руку, сжимавшую кандалы, с нежным порывом: ее лобызнуть, — как невестушка на жениховскую руку, державшую сердце: