Я выкурил сигарету, потом вторую, поджег от нее третью и отправился в ванную. Встал под душ и тут же выругался. Бойлер… Итак, я вымылся холодной водой, обернул вокруг бедер полотенце и взял с комода у входной двери блокнот, чтобы записать в нем два слова: «вызвать водопроводчика» и присоединить это к другим запискам, которые скопились на дверце холодильника: «купить продукты», «постирать», «постричься», «сходить в отдел социального страхования», «заплатить за квартиру». Потом взял единственное яблоко, которое оставалось в корзинке, и рассеянно откусил кусочек, вдруг поняв, что голоден. Я ничего не ел целый день.

Снова зазвонил телефон.

— Алло?

— Добрый вечер. Могу я поговорить с Гераклом, которого боги даровали мне в результате одного вечера наслаждений?

Я расхохотался.

— Папа…

— Ты получил мой маленький подарок? — спросил он игриво.

— Да, я подарил его консьержке.

Я услышал, как он захихикал.

— При большом желании, я уверен, ты смог бы отыскать что-нибудь еще более отвратительное, — сказал я.

— Ну признайся, что тебя это рассмешило. Разве нет?

— Ты скоро возвращаешься?

— Если ты задаешь мне подобный вопрос, значит, у тебя не все ладится. Что случилось?

— Я в порядке.

Он молчал.

— Тебе сообщили о кончине профессора Лешоссера, папа?

— Я узнал об этом вчера, — проговорил он, и голос его стал тише. — Я полагаю, что он завещал свои коллекции Лувру. Ты не в курсе?

— Да. Это я схлопотал эту работку, меня послали заняться инвентаризацией.

Я почувствовал, что он едва удержался, чтобы не выругаться.

— О чем они там думают, интересно?

Я услышал его глубокий вздох.

— Ты как, держишься? — спросил он.

Я соскользнул по стене и сел на пол. Мокрые волосы липли к шее и, казалось, вдруг стали ледяными.

— Это дело напомнило мне о Коринфе… Знаешь, папа, мне иногда кажется, что Этти в любой момент может войти в дверь или я столкнусь с ним в кухне.

На другом конце провода воцарилась гнетущая тишина.

— Ты освободил шкафы? — спросил он таким сдавленным голосом, что я едва узнал его.

— Не могу. И не вижу в этом надобности. Его вещи мне не мешают.

— Черт возьми, Морган! Его зубная щетка все еще у тебя в ванной! Все эти… эти мизансцены, его одежда в шкафах, его фотографии повсюду… Это болезнь…

— Эти «мизансцены», как ты изволил выразиться, все, что от него осталось.

Он хотел возразить, но я оборвал его на полуслове:

— У него даже нет могилы, куда мы могли бы положить цветы!

— Морган… Этти находится на глубине десяти метров, под тоннами мрамора и бетона… Я пробуду в Монреале еще три дня, но, если хочешь, вылечу к тебе первым же рейсом…

— Не надо, это бесполезно. У тебя есть доступ к электронной почте?

— Конечно… Морган, в конце концов, что случилось?

— Я не хотел бы говорить об этом по телефону. Мне кажется, я напал на нечто интересное. Я пошлю тебе письмо по электронной почте сегодня вечером или завтра и все расскажу.

— Интересно, в какой области?

— Увидишь.

Я услышал аплодисменты, которые раздались где-то рядом с ним.

— Ты где, папа?

— Я на приеме в индийском посольстве, оттуда и звоню. Эти ослы только сейчас закончили свои нудные речи. Ты нашел что-нибудь, когда проводил инвен…

— Я пошлю тебе письмо, — оборвал его я. — Иди, не заставляй себя ждать.

Я положил трубку и встал, чтобы достать из рюкзака записную книжку Бертрана. Сев на диван, начал листать ее и выбирать страницы, которые нужно было сосканировать и послать отцу. Может, он лучше разберется в этой писанине. Вырванный из блокнота и сложенный вдвое листок упал мне на колени. Поскольку я часто брался за перо, такие дешевые блокноты были мне знакомы, их можно купить в недорогих греческих или восточных лавочках, где они лежат среди баночек с клеем, который не клеит, и карандашей такой твердости, что ими можно только гравировать, но никак не писать. На листке был торопливо набросан план города, без указаний улиц, и еще имя — Амина и номер телефона неизвестно в каком городе. Эта Амина могла быть где угодно, но… Разве Ганс не говорил мне, что Бертран зарезервировал место на рейс в Александрию? А Амина, бесспорно, восточное имя.

В дверь позвонили — наверное, принесли пиццу. Я пошел открывать, на ходу придерживая на бедрах полотенце. Расплатившись с посыльным, я направился в гостиную, но тут снова зазвонил телефон. Видно, все сегодня просто сговорились. Я схватил левой рукой трубку, держа в правой пиццу, и полотенце упало с моих бедер.

— М-м-м?..

— Извините, могу я поговорить с Морганом? — услышал я робкий голос.

Я откашлялся.

— Кто его спрашивает?

— Я тебя не узнал. Это Ганс. Я тебя ни от чего не отрываю?