Я указал пальцем на солнце, которое палило так, словно хотело увидеть меня сожженным прямо на этом месте. Горничная вскрикнула и подтолкнула меня к дому.

— Пойдемте на кухню, там наверняка найдется, из чего сделать хороший лимонад. Я не видела, как уезжали полицейские. Они все еще там? Верно, и они страдают от жары, бедняги! Темная униформа при такой жаре… Невозможно даже себе представить! Хотела бы я знать, почему начальство не думает о том, чтобы одеть их в форму, более подходящую для лета. Заметьте, что…

И так далее. Почти оглушенный этой маленькой говорящей мельницей, я рухнул на скамейку в кухне. Я смотрел, как она режет лимоны, ни на секунду не прерывая свой монолог, и представлял себе профессора Лешоссера, с воплем «Довольно!» выпрыгивающего со своего балкона. Эту возможность, пожалуй, надо бы иметь в виду…

Сидя один в библиотеке, я закончил наброски фрагментов мозаики, временами поглядывая в сторону балконной двери, через которую в комнату проникал ветерок, насыщенный ароматом лилий и роз. Балюстрада балкона справа резко обрывалась, зияла пустотой, и я боролся с искушением пойти и поскрести известняк, чтобы определить, в каком он состоянии. Насколько мне было видно со своего места, он не выглядел изъеденным временем. Дом содержался в прекрасном состоянии. А значит, я имел возможность узнать, мог ли камень казаться вполне крепким и тем не менее рассыпаться как мокрый песок, когда на него оперлись рукой.

Я опустился на колени прямо на пыльный пол, чтобы вытащить из вороха всякого хлама, хранящегося в моем рюкзаке, «Полароид» и диктофон. Именно эту минуту и выбрал Ганс, чтобы присоединиться ко мне.

— Только не говори, что ты почти два часа пил лимонад Мадлен!

— Нет, я разговаривал с фараонами.

— О! Размышления о карьере?

Он сморщил нос.

— Ты знаешь, сколько зарабатывает полицейский?

Я промолчал. Он кивнул в сторону балкона:

— Старик буквально вывернул часть балюстрады, когда пикировал вниз.

— Его звали Бертран Лешоссер, а не «старик», и, к твоему сведению, он был не слишком стройным. Деревянное или железное ограждение могло бы, возможно, спасти ему жизнь.

— Да ладно! Его выкинули оттуда, и баста.

— Ты смотришь слишком много фильмов, Ганс. Мадлен мне сказала, что в последнее время он выглядел подавленным.

— Ну как же, конечно… Он несколько недель пребывал в депрессии, подумывал о самоубийстве, но тем не менее накануне смерти купил тур в Александрию. Человек, решивший покончить с собой, всегда готовится провести отпуск в Египте и только потом сыграть в ящик, дело известное!

Я вскочил с колен, возмущенный и его дерзостью, и тем, что подразумевалось под его словами.

— Я прощу тебя и не дам тебе пощечину, которой ты заслуживаешь, если скажешь мне, откуда ты это узнал, — грозно проговорил я. — От полицейских? От Мадлен?

Его самоуверенность мгновенно улетучилась, он отступил и замахал руками.

— Успокойся, борец за справедливость, — пробормотал он. — Я пошутил, только и всего. Извини. Все в порядке? Ты удовлетворен?

Я с отвращением взглянул на него и отвернулся.

— Ты что, никого не уважаешь? Тебе дали возможность…

— Как бы не так! Лично я ничего не просил! Меня заставили провести каникулы в каком-то музее в компании изверга, выслушивать постоянные нотации, а шаг в сторону я могу делать только для того, чтобы привести в порядок свинарник какой-то старой развалины, которая…

— Заткнись! — завопил я, резко обернувшись, и угрожающе потряс пальцем перед его носом.

Он мгновенно застыл и побледнел, но я уже не мог остановиться.

— Я не желаю больше слышать ни слова из сточной канавы, которая служит тебе ртом! Я отправляю тебя домой. Собирайся, чтобы завтра утром я тебя здесь больше не видел. И сам объясняй своему деду, что произошло!

Он отступил на шаг и втянул голову в плечи, не сводя глаз с моих рук, уверенный, что одна из них сейчас опустится на его щеку.

— Будь ты моим сыном, я закрыл бы тебя в комнате без окон и ты сидел бы там до тех пор, пока ты не процитировал бы мне этимологический словарь с начала до конца! — продолжал кричать я.

Он метнул испуганный взгляд в сторону двери, наверняка надеясь, что полицейские услышат мой крик и поднимутся взглянуть, что происходит, но я сбавил тон.

— Ты просто нахальный маленький петух, — процедил я сквозь зубы, — сачок, клоп, присосавшийся к кредитной карте, которой твой отец размахивает перед твоей рожей, как морковкой перед мордой осла. Тебя ничто не интересует, ты ничего не понимаешь, ничего не уважаешь, ты один из тех сопляков, которые грезят только о том, чтобы орать в микрофон примитивные рифмы и с тремя килограммами побрякушек на шее красоваться во вспышках фотокамер журналистов. Ты считаешь себя крепким парнем? Взгляни на себя, Ганс, ты — дрожащий, напуганный говнюк.