Черт! Или его подменили, или же моя пощечина вправила ему мозги. Или же, что более вероятно, он пытается искупить свою вину, испугавшись, что не увидит папочкиных и дедушкиных денежек.

— Сожалею, Ганс. Я не изменил своего решения. Я не хочу больше видеть тебя своим помощником. Впрочем, ты никогда им и не был.

— Нет, это не так.

Я нахмурился.

— И потом, я не из-за этого звоню. Просто… то есть я стою на углу, около твоего дома, и подумал, что, если ты еще не пожр… не поел, я мог бы пригласить тебя в ресторан. Я знаю одно роскошное место, итальянское, — настаивал он.

Я прикусил язык, чтобы не расхохотаться.

— Тебя это устроит?

Я не ответил.

— Морган? Ты слышишь меня?

Но как же он старается!

— Чем я заслужил такую предупредительность? — спросил я с напускной сухостью, забавляясь его безнадежными усилиями.

— Я не очень-то располагал к себе… Я хотел извиниться, вот и все, — закончил он.

Я молчал, но на моем лице уже появилась улыбка.

— Я… понял, ты поступил так, как должен был, — добавил он почти неслышно. — Я звоню тебе не для того, чтобы снова с тобой работать, а потому, что не хочу на всю жизнь остаться скотиной, понимаешь наконец?

Наверное, это была самая неловкая попытка извинения, которую я когда-либо слышал, но, без сомнения, и самая трогательная.

— Итальянское, говоришь? — Я крутанул коробку с пиццей, которую держал в руке. — Я только сейчас получил заказ — огромную пиццу «ветчина и грибы». Это тебе подойдет?

Его вздох облегчения вызвал у меня неудержимое желание рассмеяться.

— Пицца? Пойдет. Я буду у тебя через десять минут.

— Осторожно переходи улицу, — пошутил я и, положив трубку, от души расхохотался.

Я поставил пиццу на кухонный стол, достал приборы. Немного поколебавшись, остановился перед корзиной с грязным бельем с таким видом, будто готовился к смертельной схватке, и, пока не передумал, запихнул его в стиральную машину.

Стоя на циновке у двери, Ганс потрясал коробкой с пирожными и двумя бутылками содовой. Он был в том же спортивном костюме, в котором я его оставил, обесцвеченные волосы взлохмачены. Он явно еще не появлялся дома.

— У меня есть десерт и чем его запивать.

Я посторонился, пропуская его, он поставил бутылки с водой и пирожные на журнальный столик в гостиной, где нас ждала пицца.

Ганс расположился или, вернее, скрючился в уголке дивана и сжал скрещенные руки коленями. Его взгляд лихорадочно бегал по комнате, безуспешно отыскивая тему для разговора. Я прервал его пытку прежде, чем он додумался заговорить о венецианской вазе или о цвете обоев.

— Бери себе, пожалуйста.

С облегчением от мысли, что сможет наконец чем-то занять свои руки, он потянул к себе кусок пиццы, который, словно для того, чтобы еще более усугубить его мучения, упорно сопротивлялся. Я посмотрел на кусок пиццы, оставшийся у него в руке, перевел взгляд на пятно томатного соуса на столе. Ганс покраснел.

— Прости…

Я протянул ему бумажную салфетку, и он начал лихорадочно вытирать стол.

— И почему эти пиццы всегда разрезают пополам, перед тем как запихнуть в коробку, вот кретинизм!

— Ганс…

— А на пакетах молока всегда пишут «легко открывается», но в конце концов их проходится открывать с помощью ножниц, — продолжил он, злобно глядя на стол. — А «закрывающиеся» пакетики никогда снова не закрываются.

— Ганс…

Он поднял голову и наконец осмелился посмотреть мне в глаза.

— Я думаю, тебе пора забыть о томате.

Он взглянул на чуть испачканную салфетку, на чистый уже стол, потом схватил кухонный нож и разрезал пиццу на куски, испортив весь ее вид.

Я уселся на полу на большой диванной подушке, взял тарелку, которую протянул мне Ганс, и, чтобы немного разрядить атмосферу, начал рассказывать ему о Бертране, о своем отце и о дружбе, связывавшей их с дедом Ганса. Я думал, что это поможет ему расслабиться, но все было тщетно.

— Твой брат умер? — спросил он, умяв половину пиццы.

Я кивнул.

— Давно это случилось?

Прежде чем ответить, я проглотил кусочек ветчины.

— Теперь уже больше года, как Этти покинул нас.

— А вы совсем не похожи, право, — заметил он, показывая на фотографию, что стояла в рамочке на столе.

Я поставил еще полную тарелку на стол и закурил сигарету.

— Этти был усыновлен моим отцом. Он был индиец.

— Я догадался об этом.

И правда, на фотографии, о которой шла речь, Этти был одет в лунги, [22] не говоря уже о том, что в углу гостиной около окна до сих пор находился маленький жертвенник, поставленный им по обету.