— У вас несколько минут.

Григорий Арсеньевич повернулся к своим товарищам.

— Что скажете?

— А может, лучше вдарить им хорошенько. Они ведь не знают, что у нас есть оружие, которое уложит их на месте… — начал было Василий.

— И много ты их уложишь? — усомнился Григорий Арсеньевич. — Вон как лихо они разобрались с эсэсовцами. Это удача, что с нами была Катерина, иначе мы тоже бы были уже мертвы.

— А она что, одна из этих уродов, только загримированная? Ну, как Рахиль Ароновна?

— Не знаю, — пожал плечами Григорий Арсеньевич. — Все может быть, хотя я сомневаюсь. В подвалах НКВД ее непременно раскололи бы. Тут есть какая-то загадка, и нам сейчас она не по зубам. Но время расставит свои точки над «i». И хоть оружие у нас отберут, медальон Катерины я отдавать им не намерен. Ведь это ключ — универсальный ключ, и, судя по тому, как он попал к девушке…

— И что нам это даст? — спросил фельдшер.

— Не знаю. Но уверен, нас ждут великие открытия.

— Которые мы унесем с собой в могилу.

— Ну, больше оптимизма…

— А кто станет тем избранником, которого они отпустят? — вновь заговорил фельдшер.

— Ну, уж не я точно. Не забывайте, мы будем в заложниках, и стоит этому человеку сказать лишнее… Так что пойдет… Василий.

— Но я…

— Послушайте, у меня двое детей, — глаза фельдшера горели огнем, его рука вцепилась во френч Григория Арсеньевича. — Вы должны выбрать меня.

— Лично вам я ничего не должен, — спокойно ответил Григорий Арсеньевич, отцепляя его руку. — Я сказал Василий, значит Василий. По крайней мере я буду уверен, что в один прекрасный день эти осьминоги не поставят меня к стенке. А там глядишь… Поверьте мне, имея ключ, мы выберемся.

— Но…

— Никаких «но», — в голосе Григория Арсеньевича послышались суровые нотки. — Я принял решение…

— Кто вам позволил распоряжаться?.. — начал было фельдшер, но осекся под грозным взглядом. В один миг Григорий Арсеньевич вновь превратился в батьку Григория, такого, как запомнился Василию там, в далеких двадцатых.

— Вижу, больше никто спорить не собирается, — объявил он, тем самым давая понять, что все дебаты закончены. — Ну а раз так… — он направился к осьминогу.

Фельдшер хотел его остановить, но в последний момент замер, посмотрел на безымянного полярника, который все это время молчал, потом на Василия, и в отчаянии махнул рукой. Ах, будь что будет.

— Мы принимаем условия сдачи, — обратился Григорий Арсеньевич к чудовищу. — Однако есть две маленькие просьбы. Мы выбрали вон того молодого человека, — и он указал на Василия. — Вы отпустите его, и он скажет людям, что лабиринт обрушился и люди погибли под обвалом, но сначала его нужно немного подлатать, вынуть пулю…

— Хогхош-ш-шо, —кивнул человек-осьминог.

— И еще, высадите его возле одной из наших станций. Если вы хоть немного разбираетесь в человеческой культуре, то должны понять, что союзники тех, кого вы уничтожили…

— Это очевидно, — перебил слуга Ктулху, а потом вытянул свой жезл в сторону Василия.

Григорий Арсеньевич потянулся было за револьвером, но двое других осьминогов нацелили на него свои жезлы.

— Не бойся. Сейчас твой избгханник уснет. Он не долш-ш-шен знать секгхеты подводного нагхода.

— Да я и так… — начал было Василий, но из конца посоха вырвался зеленый луч. Он ударил в грудь Василия. Перед глазами его все поплыло, но боли не было. Ощущение было таким, словно кто-то приложил теплую грелку к его груди. Он выбросил вперед здоровую руку, стараясь защититься от луча, но это оказалось бесполезно. Спать, неожиданно безумно захотелось спать. И пусть вокруг происходит что угодно, он должен уснуть. Сон. Сон — единственное, что ему сейчас нужно. Василий попытался что-то сказать, но лишь бессвязный хрип вырвался из его горла.

— Могли хотя бы дать попрощаться, — фыркнул Григорий Арсеньевич.

Это было последнее, что услышал Василий. Бессильно осел он на плиты крыши. Глаза его сами собой закрылись, и царство Морфея поглотило его.