Со стороны площади раздался еще один жуткий крик, а потом стрельба возобновилась.

— Это их займет на некоторое время, — вздохнул Григорий Арсеньевич. — Ну дает Рахиль Ароновна! Вот уж не подумал бы, интересно, где твой товарищ Григорий раздобыл эту дамочку. Всенепременно поинтересуюсь, если встретимся. Кстати, а где Катерина?

Василий кивнул в сторону крыши, на которой оставил ее.

— Плохо?

Василий кивнул.

— Совсем.

— Две пули, одна в грудь, другая в живот.

— И ты бросил ее? — в голосе Григория Арсеньевича послышались злые нотки.

— А что я могу сделать! — взорвался Василий. — Она без сознания там осталась… И… надо было вас выручать.

Григорий Арсеньевич кивнул, давая понять, что пока удовлетворен объяснениями Василия, потом повернулся к одному из полярников, который колдовал над Кимом:

— Роман, вы, кажется, врач?

— Фельдшер, — поправил тот, пытаясь стянуть унту с раненой ноги бурята.

— Пошли, похоже, для вас есть серьезная работа.

— Но… — не находя слов, фельдшер вновь занялся Кимом.

— Пойдемте, пойдемте. Тут недалеко… — и в подтверждение своих слов повернулся к Василию.

— Через две крыши, — кивнул он.

— Пойдемте, Роман, а товарищ пока унту снимет и ногу выше раны перетянет… Потерпите, товарищ Ким?

— Конечно, — улыбнулся бурят.

— Пошли.

Следом за Василием они быстрым шагом отправились по крышам.

Катерина лежала там же, где Василий ее оставил. Она все еще была жива, но вокруг нее натекла целая лужа крови.

— Плохо дело, — пробормотал Григорий Арсеньевич, склонившись над девушкой.

— Я бы сказал, безнадежно, — покачал головой Роман. Лицо у него было длинное с тонкой козлиной бородкой. Так и хотелось добавить к его костюму монокль, зачесать назад волосы — вышел бы настоящий буржуй, какими малюют их на агитплакатах. — Раны очень тяжелые. Пробито легкое и, вероятно, брюшная полость. Если задеты ливера, то может случиться перитонит. Надо вскрывать и чистить. Тут нужны соответствующие условия, операция.

— Вы сможете ей помочь?

Но фельдшер только головой покачал.

— Даже при наличии инструментов нужен хирург. Я никогда не делал операций, а здесь… — и он забормотал что-то по латыни.

Григорий Арсеньевич повернулся к Василию.

— Ну, герой, не уберег ты красавицу. Что делать станем?

Василий пожал плечами.

— А что мы можем? — поморщился Василий.

— Да… — почесал затылок Григорий Арсеньевич. — Выбора то у нас практически нет, и единственный наш козырь — амулет Катерины. Только днем он нам не поможет, а ночи, — тут он с сомнением огляделся, — ночи тут, судя по всему, не предусмотрены.

— И что тогда…

— Плоха та ловушка, из которой нет выхода, — усмехнулся Григорий Арсеньевич.

— Думаете, фашисты нас тут не достанут? — спросил фельдшер.

— Со временем достанут. Немцы — умная нация, к тому же много лет уже изучают культуру Ктулху, и то, что город, который они обнаружили первым, оказался лишь пустой оболочкой — не их вина… И не надо забывать о профессоре Троицком — это выдающийся, хоть и совершенно беспринципный ученый. Да и Виллигут не дурак. Рано или поздно они разгадают секрет ключа, а наделать металлических бляшек и вовсе безделица. Вот тогда этот город засияет во всей красе, а нам придет конец. Не сможем же мы сопротивляться всей немецкой армии… Или еще проще, выпишут с Базы-211 альпийских стрелков. Им забраться на этот дом ничего не стоит. Да, многих мы перестреляем, пока не закончатся патроны… Кстати, как у тебя с боеприпасами? — Григорий Арсеньевич взглянул на Василия.

— Штук двадцать осталось.

— Двадцать выстрелов, и все… — протянул Григорий Арсеньевич. — А потом придется на кулаках биться, только, боюсь, немцы не согласятся.

И тут погас свет.

Резко погас, в один миг, словно кто-то выключил огромный рубильник, и наступила кромешная тьма, потому что тут не было ни звезд, ни луны… Григорий Арсеньевич щелкнул зажигалкой, выхватив из тьмы маленький желтый круг. Но от этого света, казалось, еще больше сгустилась окружающая тьма.

— Ну, вот, накаркали Тьму Египетскую.

— И что это такое, по-вашему? — спросил фельдшер.

— В лучшем случае ночь, а в худшем… — тут Григорий Арсеньевич сделал паузу, и Василий почувствовал, как капельки холодного пота ползут у него вдоль позвоночника, потому что последнее слово Григорий Арсеньевич произнес с интонацией, хорошо знакомой Василию по далеким двадцатым. И не сулила она ничего хорошего.

— И что в худшем? — не унимался фельдшер.