Арчи отпил виски и зевнул. Он тоже устал.

— А как ваши покупки? Патроны мне привезли?

— Да. И шампанское, и свечи, и продукты, хватит накормить полк голодных солдат. И я привезла себе новое вечернее платье.

— Ты купила новое платье?

— Нет, купила не я, а Пандора. Бесподобное. И я даже не знаю, сколько оно стоит, она мне не говорит, но думаю, ужасно дорого. У нее, похоже, денег куры не клюют. Как ты считаешь, я правильно сделала, что согласилась воспользоваться ее щедростью?

— Если уж ей вздумалось подарить тебе платье, ты все равно не смогла бы отбиться. Она всегда любила делать подарки. Это очень трогательно с ее стороны. Я его увижу?

— Только в пятницу, и ты будешь сражен моей красотой.

— А что еще вы делали?

— Обедали в «Погребке»… — Выжимая губку, Изабел решала про себя, рассказывать ли Арчи про Пандору и захваченный столик, но пришла к выводу, что лучше не стоит, он рассердится. — И Люсилла купила себе платье на рынке.

— Бог мой, в нем, наверное, блохи.

— Мы отдали его в чистку. В пятницу с утра придется кому-нибудь съездить за ним в Релкирк. Но самую потрясающую новость я приберегла напоследок. Пандора и тебе тоже купила подарок. И если ты подашь мне вон то полотенце, я вылезу из ванны и покажу его тебе.

Он дал ей полотенце.

— Подарок для меня?

Он попробовал представить себе, что могла привезти ему сестра. Хоть бы не часы, не ножнички для обрезки сигар, не булавку для галстука — вещи ему совершенно не нужные. Что ему нужно, так это новый патронташ…

Изабел вытерлась, стащила с головы резиновую шапочку, встряхнула волосами, надела шелковый халат, завязала пояс.

— Пойдем, посмотришь.

Арчи поднялся и пошел за ней в спальню.

— Вот.

Вещи были разложены на кровати: клетчатые шотландские брюки, новая белая рубашка, еще в целлофане, черный атласный кушак и приснопамятная отцовская куртка из зеленого бархата, которую со смерти старика Арчи ни разу не видел.

— Откуда это?

— Куртка лежала в нафталине, я дала ей отвисеться над ванной, чтобы складки разгладились. А брюки и рубашка — подарок Пандоры. И еще я навела блеск на твои вечерние туфли.

У Арчи прямо челюсть отвисла.

— Но по какому случаю?

— По случаю бала в пятницу, дурья ты голова. Когда я сказала Пандоре, что ты не сможешь надеть килт и поедешь к Верене на бал в смокинге, она пришла в ужас. Сказала, что ты будешь похож на приглашенного лакея. Ну, мы зашли к мистеру Питтендричу, и он помог нам выбрать вот эти, — она на вытянутых руках подняла клетчатые брюки. — Разве не прелесть? Арчи, примерь, пожалуйста, а? Не терпится посмотреть на тебя во всем этом.

Меньше всего Арчи хотелось примерять сейчас новый наряд, но Изабел так воодушевилась, что у него не хватило духу отказаться. Он поставил стакан на туалетный столик и покорно стал снимать старые твидовые брюки.

— Рубашку можешь оставить. Новую пока не будем вынимать из целлофана, а то испачкаешь. Сними башмаки и эти грязные старые носки. Вот, а теперь…

С ее помощью он натянул новые клетчатые брюки. Изабел застегивала молнии, пуговицы, заправляла подол синей деревенской рубахи и вообще хлопотала так, как будто собирала ребенка в гости. Она опоясала Арчи широким атласным кушаком, нагнулась, завязала шнурки на ботинках, подала бархатную куртку. Он просунул руки в рукава на шелковой подкладке, а она повернула его к себе и сцепила застежки, отделанные золотым шнуром.

— А теперь, — она ладонями пригладила ему волосы, — ступай, поглядись в зеркало.

Отчего-то он чувствовал себя последним дураком. Культя болела, хотелось принять горячую ванну. Но он послушно проковылял к гардеробу Изабел, где в среднюю створку было вставлено большое зеркало. Он не любил разглядывать себя. В своих отражениях он видел насмешку над собой прежним — он стал худым, сивоголовым, в затрапезной поношенной одежде, на этой проклятой алюминиевой ноге.

Даже сейчас, под восхищенным взором Изабел, ему стоило некоторых усилий заставить себя посмотреть в зеркало. Но он посмотрел. И увидел, что выглядит не так уж плохо. Вовсе не плохо. Даже здорово. Узкие длинные брюки, отлично скроенные и отутюженные, имели вид по-военному лихой и шикарный. А чудесный темно-зеленый лоснящийся бархат куртки добавлял в меру старинной джентльменской элегантности и подчеркивал зелень в многокрасочной клетке брюк.

Он еще раз пригладил волосы, теперь уже сам; повернулся одним боком, другим, любуясь своим нарядом. Расстегнул пуговицу, чтобы блеснул черный атлас кушака. Снова застегнул. Встретился взглядом со своим отражением, усмехнулся — надо же, красуется перед зеркалом. Павлин!

Обернулся к жене:

— Что скажешь?

— Потрясающе!

Он протянул к ней руки.

— Леди Балмерино, позвольте пригласить вас на вальс.

Она подошла, он притянул ее вплотную к себе, прижался щекой к ее волосам — так, бывало, они танцевали молодыми в ночных клубах. Сквозь шелк халата он ощущал ее кожу, еще разгоряченную после ванны, изгиб бедра; касание мягкой, не стянутой груди, сладкий запах мыла.