Сегодня судьба подарила ему редкий шанс: минуя буферные зоны, одним махом он мог выйти на контакт с представителем самого верхнего уровня. Сотрудничество с человеком уровня Бобошерова можно назвать не просто достойным – даже почетным. Главное – не продешевить, не ограничиться получением, пусть и очень большой, но разовой подачки. Сейчас важно показать товар лицом – продемонстрировать все свои возможности, обозначить намерения на долгосрочное сотрудничество. О деньгах можно и не заикаться – умный человек сам сумеет оценить по достоинству новое приобретение. А в том, что Бобошеров не только жестокий, но и умный лидер, Идибек Шукурджонович не сомневался. Будь он дураком, не занимал бы своего сегодняшнего положения, а, подобно другим, таскал бы тюки с героином через границу и возил бы в собственном желудке несколько граммов кайфа для граждан бывшей братской республики…

Все то время, что «триста шестой» был в воздухе, Скопцов не находил себе места. То выходил из кабинета «безопасника», то возвращался. Успел он и с патрульными ментами пообщаться, и машину Максима перегнать в другую, отведенную для парковки зону.

Оболенский же, наоборот, вел себя спокойно. Негромко разговаривал с Семеном Геннадьевичем.

– …Ты пойми, майор, мне ведь не все поровну! – журчал голос начальника СБ. – Мне, как тому Верещагину, за державу обидно! Сколько раз такое бывало – идем с дочерью по улице… А у лотка с увядшими фруктами стоит этакий… Усатый-волосатый. Орлом вокруг смотрит, по-хозяйски. «Эй, девющка, хочишь банан?» Это он дочуре моей кричит. И тычет в ее сторону гниль какую-то. А сам, на своем языке, второму орлу рассказывает, что бы он с ней сделал и как именно. Ему ведь невдомек, что я на его родном языке лучше его говорю. И самое страшное в этом то, что я отлично знаю – сделает! Все, о чем говорил, на что способна его гнилая фантазия, – сделает! И ни я его не остановлю, ни кто-то другой. Потому что для него мы не люди – скот! Как ишаки или козы на его горячо любимой родине. А кто со скотом разговаривает?…

Максим пока помалкивал. Только потемнела и натянулась кожа на скулах и подбородке, заострив лицо.

– Понимаешь, майор, – продолжал свой монолог Семен Геннадьевич, – он в моей стране живет, мой хлеб жрет и меня же за человека не считает! Прийти в гости и проявить откровенное неуважение к хозяевам – ты можешь себе такое представить?

– Уважения от них не дождешься, – едва размыкая губы, произнес Максим. – Да и не нужно мне его уважение. Эти понимают только один язык – язык силы. Значит, пусть не уважают. Но – боятся.

– Да я никогда националистом не был! – взмахнул рукой Семен Геннадьевич. – Я ведь в другой стране вырос, где все люди – братья. И запугивать человека только потому, что у него иной разрез глаз… Не по мне это!

– Я тоже из другой страны, – ответил Оболенский. – И знаю прекрасно – не все среди них сволочи. Просто на волне этих бесконечных передряг выплывает всякая мразь, которую не пугать надо, а отстреливать без малейшей пощады. Немного – десяток-другой… Самую крупную мразь. Тогда мелкая задумается – а стоит ли оно того? И не потащит в мой дом наркоту, не возьмет в руки оружие… Даже говорить на своем языке при мне не посмеет.

– Однако! – покачал головой Семен Геннадьевич. – Не слишком ли круто, майор?

– В самый раз, – спокойно проговорил Максим.

– И ты готов взять на себя роль и судьи, и палача? – азартно спросил «безопасник».

– Готов, – просто ответил Оболенский.

Вроде бы просто… Но в то же время прозвучало это настолько значительно и уверенно, что у Семена Геннадьевича и тени сомнения не возникло – действительно, готов.

Несколько секунд начальник СБ вглядывался в зеркальные стекла солнцезащитных очков, которые Максим не снял даже в помещении. Потом тихо спросил:

– А закон? Ведь ты ему служишь…

– Я Отечеству служу, – холодно сказал Оболенский. – Закон – величина непостоянная и изменчивая. Сегодня Дума один примет, завтра – изменит в угоду кому-то, послезавтра вообще отменит. А Отечество остается…

Семен Геннадьевич откинулся в кресле, какое-то время приглядывался к Максиму так, будто впервые его увидел. Потом задумчиво произнес:

– А ведь ты, майор, не шутишь. И не рисуешься. Не мент ты…

– Как это – не мент? – теперь уже удивился Оболенский. – Вы ведь видели удостоверение!

– Удостоверение – туфта… – «Безопасник» тут же поправился с улыбкой: – Нет, настоящее. И служишь ты в милиции или полиции – хрен вас там разберешь, но… Ты там не родной, ты из другого теста слеплен.

Максим в ответ лишь плечами пожал.

В это время в углу надрывно закашлял Скопцов, дожидаясь, пока на него обратят внимание.

– Господа офицера, извините, что прерываю вашу столь содержательную беседу… Но, судя по времени, самолет произвел посадку.

Семен Геннадьевич взглянул на часы.

– А ведь точно! Заболтались. По расписанию он уже должен быть на месте. Ну что же, дадим Идибеку еще полчаса на организационные мероприятия.

Скопцов издал горестный вздох – еще полчаса ожидания, и безо всякой гарантии, что они не напрасно тратят время! Максим ничем не проявил своего отношения к услышанному, только сплетенные пальцы рук побелели от напряжения.

Эти несчастные тридцать минут растянулись на несколько часов. По крайней мере, так показалось собравшимся в кабинете начальника СБ. Но – наконец-то! – и это время, отпущенное Семеном Геннадьевичем на «организационные мероприятия», а если проще, на обычное разгильдяйство, закончилось.