Только закрыв за собой входную дверь, Вера перевела дух. В висках стучало, глаза застилали слезы, грудь сдавила одышка.

Ничего-ничего, сейчас она успокоится… Нужно только привалиться спиной к стене и чуточку отдохнуть… Любой страх рано или поздно проходит.

Алексей, как она и предполагала, был в мастерской. Вера видела желтую полоску света, выбивающуюся из-под двери. Странно, что муж не вышел ее встретить. Хотя – ничего странного. Во время работы он часто слушает музыку. Вот и сейчас стоит, наверное, перед мольбертом в наушниках и, водя кистью по холсту, тихонько кивает сам себе, отбивает такт.

Нельзя показываться ему в таком виде. Нужно сначала успокоиться.

Вера принадлежала к той редкой породе людей, которые могут убедить себя в чем угодно, если убеждения эти основываются на доводах разума и непререкаемой логики.

Поэтому, поразмыслив и проанализировав ситуацию, она решила, что недавняя галлюцинация в лесу (которая, конечно же, и имела место быть) – последствия нервного потрясения, испытанного сегодня в клинике.

Необходимо просто взять себя в руки, и от страха не останется следа. Пожалуй, сейчас ей поможет таблетка валиума.

Вера вдруг вспомнила про таблетку, которая выпала из кармана Сташевского. Она быстро вынула из сумочки флакон с валиумом и поднесла его к глазам. Затем встряхнула флакон и снова воззрилась на его содержимое.

Той таблетки она не увидела. Конечно, глупо было класть ее с другим лекарством, пусть даже таблетки и отличаются по форме, но ничего страшного. Потом, когда у Веры будет время, она поищет тщательнее. Той таблетке некуда деться. А пока нужно принять валиум.

Вера прошла на кухню, достала из холодильника пластиковую бутылку с минералкой, положила таблетку на язык и запила водой.

Ну вот. Теперь надо подождать несколько минут, и она будет в полном порядке.

Девушка медленно досчитала до ста, чтобы окончательно успокоиться, потом взялась за ручку и распахнула дверь.

Как она и предполагала, Алексей стоял у мольберта в наушниках. Должно быть, слушал свой любимый джаз.

Вера ничего не понимала в джазе и знала, что Алешка тоже ничего в нем не понимает. Его пристрастие к нервирующей какофонии звуков она считала просто снобистским чудачеством. Джаз – это тоска по сытой, обеспеченной жизни.

«Боже, о чем я думаю?» – удивилась Вера.

Разомкнула губы и позвала:

– Леш!

Тенишев вздрогнул и, обернувшись, стянул с головы наушники.

– А, ты вернулась, – промолвил он, взглянув на жену. – Чего так поздно?

– Задержалась, – ответила она.

Нужно было сообщить ему об Астахове, но как – Вера не знала. Помучившись несколько секунд, она решила сказать прямо.

– Леш, Астахова убили.

– Что? – не понял Алексей. – Кого?

– Тимура Астахова. Помнишь, ты видел его на пикнике.

– Красавчик в белой шапочке?

– Да.

Алексей тихонько присвистнул и проговорил трагическим голосом:

– Жуть. А кто убил?

– Пациент по прозвищу Часовщик.

– Хреново. Слушай, сообрази чего-нибудь похавать. Я с утра ничего не ел.

И Алексей снова повернулся к мольберту.

Вера не верила своим глазам. Она только что сообщила о смерти – нет, об убийстве! – человека, а муж лишь присвистнул и как ни в чем не бывало продолжил работу.

– Это все, что ты можешь сказать? – удивленно проговорила Вера.

– А что еще? – не оборачиваясь, спросил Тенишев.

– Ты даже в лице не изменился.

Из груди Алексея вырвался раздраженный вздох.

– Милая, я ведь его почти не знал. Если стану горевать по каждому человеку, которого видел раз в жизни, я сыграю в ящик, недотянув и до тридцати.

Завершив свой маленький монолог, в котором звучала безграничная вера в собственную правоту, Алексей окунул кисть в растворитель. Проделал это с видом человека, который может себе позволить все, потому что всегда прав.

Брови Веры дрогнули.

– Но нельзя же быть таким бессердечным! – с чувством воскликнула она. – Пациент убил врача! Ты понимаешь? На месте Астахова могла оказаться я!

Алексей хмыкнул.

– Но не оказалась же. Ты у меня умненькая и никогда не сунешь голову в огонь.

– Астахов тоже не совал, – угрюмо пробурчала Вера. – Система защиты дала сбой. Она дала сбой, понимаешь?

– Понимаю, – Тенишев задумчиво смотрел на холст. – Но все равно не могу горевать по человеку, которого почти не знал.