— Прощай, брат. — Артарион смеется, произнося эти слова. И не знаю почему, но я смеюсь вместе с ним.

Начали падать куски потолка, сокрушая всех под собой. Орки гибнут вместе с нами — за каждую человеческую жизнь платя пятью своими, но продолжают не обращать внимания на сородичей снаружи, которые уничтожают храм.

Недалеко от алтаря я в последний раз на мгновение вижу штурмовика и начальника доков. Первый стоит над умирающим вторым. Андрей стрельбой защищает раненого в живот Магхерна, в то время как докер пытается понять, что ему делать с внутренностями, которые вывалились на колени и пол.

— Артарион, — зову я брата, чтобы проститься с ним, но он не отвечает. За моей спиной уже не знаменосец.

Я поворачиваюсь, смеясь над окружающим безумием. Артарион лежит мёртвый у моих ног, обезглавленный и осквернённый. Враги повергли меня на колени, но это не более чем глупая шутка. Они обречены, как и я.

Я продолжал смеяться, когда обрушился храм.

Они называют это Сезоном Огня.

Пепельные пустоши задыхаются от пыли и золы ревущих вулканов. Пикты со всей планеты вновь и вновь показывают одно и то же. Наши корабли на орбите наблюдают, как Армагеддон исторгает огонь, и отправляют на поверхность снимки, чтобы и здесь можно было увидеть гнев планеты во всей полноте.

Сражения на большей части мира закончились, но не победами или поражениями, а из-за того что с самим Армагеддоном спорить бесполезно. Пустыни уже потемнели от вулканических выбросов. Через считанные дни ни человек, ни ксенос не смогут дышать в пустошах. Лёгкие заполнят пепел и зола, а техника засорится и не сможет сдвинуться с места.

Поэтому война пока остановилась, но не закончилась. Это не история о триумфе и победе.

Твари ошеломлены и ползут обратно в города, которые смогли захватить, чтобы укрыться на время Сезона Огня. Имперские войска перегруппировываются на ещё удерживаемых территориях и выбивают захватчиков с тех позиций, где зелёнокожие не смогли достаточно хорошо укрепиться.

Хельсрич одно из таких мест. Некрополь, где сто моих братьев погибли рядом с сотнями тысяч верных душ Империума…

Город-склеп, большую часть которого почти сравняли с землёй за два месяца уличных боёв, и в котором практически не осталось промышленности…

Имперские тактики провозгласили это победой.

Я никогда не смогу снова понимать людей — я перестал быть человеком, когда вступил в ряды Храмовников. Понимание смертных чуждо мне с тех пор как я принёс первые клятвы Дорну.

Но я позволю людям этого удушливого мира торжествовать. Позволю выжившим жителям Хельсрича ликовать и праздновать затянувшееся поражение, которое выставляют победой.

И по их просьбе я вернусь на поверхность ещё раз.

У меня есть то, что принадлежит им.

Они стоят вдоль Магистрали Хель и ликуют, словно на параде. Несколько сотен горожан и столько же свободных от службы гвардейцев. Они столпились с обеих сторон от ”Серого Воина”.

Слуховые рецепторы шлема уменьшают ликующие крики до менее раздражающего уровня, как и в тех случаях, когда пространство вокруг меня подвергается артиллерийскому обстрелу.

Я стараюсь не смотреть на людей, на их раскрасневшиеся лица и сияющие радостью глаза. Для них война закончилась. Их не заботят орбитальные пикты, на которых показаны целые армии орков, окопавшиеся в других ульях. Для населения Хельсрича война закончилась. Они живы — значит они победили.

Трудно не восхищаться такой простотой. Блажен разум, слишком малый для сомнений. И, если честно, то я никогда раньше не видел так яростно сопротивляющийся захватчикам город. Люди здесь заслужили жизнь.

Эта часть города расположена недалеко от проклятых доков и относительно не пострадала. Она осталась под непоколебимым контролем войск Империума. Полагаю, что Саррен и его 101-й бились здесь до последнего.

Несколько человек стоят перед ”Серым Воином”. На большинстве надета охряная униформа Стального легиона. Одного из них я узнал, и он машет мне.

Я иду к нему, и толпа ещё сильнее разразилась ликующими криками. Я двигаюсь впервые за час.

Час я выслушивал нудные речи собравшихся, которые ближайшая вокс-башня транслировала по всему кварталу.

— Гримальд, реклюзиарх Чёрных Храмовников, — грохочет вокс-голос. Ликование усиливается, когда я приближаюсь. Звавший меня солдат тихо здоровается.

Майор или точнее полковник Райкен почти полностью излечил лицо с тех пор, как я видел его в последний раз. Шрамы от ожогов пересекают уцелевшую кожу, но больше половины его черт, да и головы, теперь металлическая аугметика, которую использовали и для восстановления черепа. Он осеняет себя знаком аквилы, и только одна из рук его собственная. Вторая, бионическая — скелет, пока не облачённый в синтетическую кожу.