Я возвращаю приветствие. Речь по воксу — говорит неизвестный мне офицер из штаба генерала Курова — продолжается монотонное изложение моих подвигов в боях бок о бок со Стальным легионом. Моё имя выкрикивают тысячи людей, и я поднимаю кулак, приветствуя их.

И всё это время я вспоминаю, как погибли мои братья.

Погибли за них.

— Квинтус-адъютант Тиро выжила? — Спрашиваю я.

— Кирия справилась, — кивает Райкен, пытаясь улыбнуться изувеченным лицом.

Хорошо. Я рад и за него и за неё.

— Привет, сэр, — произносит другой легионер. Я смотрю за спину полковника на человека, который стоит чуть дальше в строю. Целеуказатель останавливается на улыбающемся молодом лице. На нём нет шрамов, но видны морщинки от смеха в уголках глаз.

Вот как. Значит он тоже не погиб.

Я не удивлён. У некоторых людей удача в крови.

Я киваю, и он подходит ближе, явно столь же утомлённый церемониями, как и я. Оратор сейчас рассказывает, как я ”обрушился на инопланетных богохульников, которые посмели осквернить внутреннее святилище храма”. Его слова похожи на проповедь. Он мог бы стать отличным экклезиархом или проповедником в Имперской гвардии.

Одетый в охряную униформу солдат протягивает мне руку. Я иду навстречу его желанию и протягиваю свою.

— Привет, герой, — улыбается мне легионер.

— Здравствуй, Андрей.

— Мне нравится твоя броня. Сейчас она гораздо симпатичнее. Ты сам её перекрасил или это обязанность рабов?

Я не понимаю, шутка это или нет.

— Сам.

— Хорошо! Хорошо. Может теперь тебе стоит отдать мне честь, а? — Он стучит по эполетам, где красуются новенькие и сияющие серебром капитанские нашивки.

— Я не обязан отдавать честь капитану Имперской гвардии, — отвечаю я. — Но всё равно поздравляю.

— Да знаю, знаю. Но искренне благодарю за то, что ты сдержал слово и рассказал капитану о моих подвигах.

— Клятва есть клятва, — я не знаю, что ещё сказать маленькому человеку. — Твоя подруга. Возлюбленная. Ты её нашёл?

— Да, — говорит Андрей. Я не знаток человеческих чувств, но вижу, как его улыбка стала хрупкой и натянутой. — Я её нашёл.

Я вспоминаю последний раз, когда видел невысокого штурмовика — он стоял над окровавленным трупом начальника доков и вонзил штык в шею ксеноса за секунду до обрушения базилики.

Удивительно, но я рад, что он выжил, но выразить подобное — не так-то просто, особенно при помощи слов. У него такой проблемы нет.

— Рад, что ты выжил, — произносит Андрей мои невысказанные мысли. — Слышал, ты был сильно ранен, да?

— Не настолько, чтобы умереть.

Но очень близко. Мне быстро наскучили слова апотекариев на борту ”Крестоносца” — он считали чудом, что я вообще выбрался из под руин.

Он смеётся, но без особого веселья. Глаза Андрея остекленели с тех пор, как он упомянул о подруге.

— Ты очень целеустремлённый, реклюзиарх. Некоторые из нас поленились тогда. Признаться, я сам ждал спасательные команды — у меня не было доспеха астартес, чтобы разбросать обломки и вернуться в битву на следующий день.

— В докладах, которые я слышал говорилось, что больше никто не пережил обрушение базилики. — Отвечаю я ему.

Он смеётся.

— Да, и это чудесная история, а? Последний чёрный рыцарь, единственный выживший в величайшей битве в Хельсриче. Приношу извинения, что уцелел и нарушил ход твоей легенды, реклюзиарх. Честно обещаю, что я и шесть или семь выживших будем очень тихими и отдадим тебе все лавры.

Он пошутил. Я понимаю это и пытаюсь придумать, чтобы весёлого сказать в ответ. Ничего не приходит в голову.

— Тебя даже не ранило?

— Голова болела, — пожал плечам Андрей. — Потом прошла.

Это заставило меня улыбнуться.

— Ты видел толстого жреца? Ты его знал?

— Признаться, я не припоминаю никого с таким именем или описанием.

— Он был хорошим человеком, тебе бы понравился. Очень храбрый. Он умер не в битве. Он был с гражданскими. Но две недели назад скончался от проблем с сердцем. Эх, думаю это несправедливо. Выжить и умереть в начале новой жизни? Несправедливо.

Есть в этом что-то поэтическое.

Я хотел бы сказать ему что-нибудь ободряющее. Сказать, что восхищён его храбростью и, что его мир переживёт войну. Хотел бы говорить так же легко, как умел Артарион, и поблагодарить солдата, который сражался рядом с нами, когда столь многие бежали. Тогда он оказал всем нам честь, как и павший начальник доков, настоятельница и каждый, кто погиб в ту ночь, когда выжил лишь я.

Но я не сказал ничего. Разговор прервали люди, воспевающее моё имя. Каким же незнакомым оно звучит в их голосах.