— Ты же избит до полусмерти, а туда же… — промурлыкала девушка горячим шепотом.

Стас не ответил. Он тесно прижался к девушке всем телом, здоровой рукой торопливо расстегивая пуговки на ее блузке, потом его пальцы пятью змейками проникли внутрь, побежали за спину, нащупали застежки бюстгальтера и умело разъединили крючки и петельки.

Она помогла ему: скинула блузку на пол, а он нетерпеливым порывистым движением сорвал с нее розовый, с ажурной каймой, бюстгальтер и высвободил два тугих гладких полушария. Его влажные губы аккуратно обхватили коричневый сосок, и горячий язык пустился в порывистый танец… Юля застонала от наслаждения — и по всему ее телу пробежала волна дрожи.

— Пойдем, пойдем на кровать, — шепнула она ему в ухо, мимолетно пощекотав языком ушную раковину Она знала, что от такой ласки Стас возбуждался мгновенно.

…Они стали любовниками два года назад, когда въехали в эту квартиру — в Питере они были только друзьями прекрасно понимая, что долго не смогут сохранить эти отношения, но не торопили события, позволяя им развиваться своим чередом. После зашиты диплома, уговори и двух приятелей-земляков и подругу Юлю организовать в Мурманске частное адвокатское бюро, Станислав да и не предполагал, что Юля вот так запросто согласится переехать к нему. Еще находясь в Петербурге, он начал подыскивать для нее недорогую съемную квартирку, как вдруг на его почти шутливый вопрос, не хочет ли она жить у него, Юля сразу ответила: «Хочу». Ее неожиданное согласие Стаса обрадовало, хотя и немного смутило. Он плохо представлял себе совмест ную, а тем более семейную жизнь… Но все получилось очень естественно — они просто вместе приехали сюда к вокзала, вместе вошли, вместе начали прибираться, Юля помыла грязнющие окна, выволокла кучу мусора, а он по ее просьбе переставил кое-какую мебель, точнее, Большую двуспальную кровать, которая стояла у окна, В Юле это совсем не нравилось. «Я не люблю, когда свет б ьет в глаза», — без обиняков объяснила она. В их первую ночь Юля взяла инициативу на себя, и вот тогда-то она выяснила, что ушные раковины у Стаса — самая чут кая эрогенная зона…

— Давай-ка сегодня я сверху, — не предложила, а решительно заявила Юля, ловко оседлав Стаса.

Аккуратно, стараясь не потревожить его ушибленное плечо, она прижалась к нему голой грудью и стала мед ленно покачиваться всем телом вперед-назад, вперед- назад… Стас лежал не шевелясь, закрыв глаза и слегка приоткрыв губы: он пребывал в предчувствии взрыва болезненного наслаждения, которое нарастало медленн о и мучительно, но в то же время сладко! Юля ускори ла движения, привстав на локтях. Он ловил губами ее соски, промахивался — и от этого его возбуждение еще больше нарастало.

И вдруг по его бедрам пробежали две горячие змей ки - навстречу друг дружке. Стас выгнул спину и обхва тил ее обеими руками за спину, морщась от тут же пронз ившей его правое плечо режущей боли. В этот миг наступила долгожданная разрядка, и боль в плечесоединилась с другой сладостной болью. Коктейль острых ощущений получился настолько мощным, что у него закружилась голова и он протяжно и громко за-? стонал. А Юля уже скакала на нем во всю прыть, вверх вниз, вверх-вниз, запрокинув назад голову, и через секунду или две она исторгла пронзительный крик! наслаждения…

Обессилев, они лежали рядом и молчали.

— Ради такого стоит подвергаться бандитским нападениям хоть каждый вечер, — хрипло проговорил Стас и зарылся лицом в ее пепельные локоны.

— Так что с Самородовым? — после паузы напомнила Юля. — Ты начал говорить, что Игорь Васильевич сватался к твоей матери…

Стас ответил не сразу. Он привстал на смятой простыне, оперся на левую руку и внимательно посмотрел на Юлю.

— Знаешь, я ведь об этом никому еще не рассказывал. Ты — первая… Но если уж начинать, то с самого начала. — Он помолчал. Было понятно, что этот рассказ дается ему нелегко. — Это было в ноябре восьмидесятого. Мама… я тогда еще на свет не родился… вернулась сюда из Перми. Она же была родом из Мурманска. Работала медсестрой в системе исправительно-трудовых учреждений, много моталась по стране, а как забеременела, приехала рожать в родной город…

— Так она на… зонах работала? — тихо уточнила Юля, закутавшись в одеяло.

Он кивнул.

Весна в 1986 году стояла холодная, ветреная. Тот апрель Стаське запомнился именно этим пронизывающим ледяным ветром. В январе снегу навалило по колено, и он не таял аж до самой середины апреля. В начале месяца Стаська простудился и в сад не ходил, а потом там объявили карантин (кто-то из его группы заболел скарлатиной), и мать брала шестилетнего сына к себе на работу. В то время она работала медсестрой в городском военкомате. Мать у него была высокая, красивая, с синими глазами на смугловатом гладком лице, с длинной русой косой, которую она заплетала каждое утро и укладывала на затылке. На мать многие мужчины заглядывались. Стаська помнил, как летом они гуляли по улицам Мурманска и идущие навстречу морские офицеры провожали ее восхищенными взглядами. Почему-то это запомнилось ему больше всего. Наверное, потому, что рать особенно расцветала в короткое заполярное лето. Иногда Стаська спрашивал ее о своем отце: почему он не живет с ними, не пишет писем, где он и когда примет. Но мать на все вопросы сына отвечала скупо, В вдаваясь в подробности, словно нехотя. Когда Стаське было лет шесть, он особенно пристал к ней с расспросами и не отпускал до тех пор, пока она не сказала, что папа его хороший человек, но попал в большую беду и сейчас находится «в Сибири», а когда к ним приедет — неизвестно. Стаська отыскал в книжном шкафу потрепанныйатлас СССР и даже нашел в нем Сибирь. Шевеля губами, он по слогам читал названия городов: Новосибирск, Красноярск, Омск, Иркутск — и гадал, В каком из них живет его папа, который попал в большую беду… И что же это за беда такая?

Уже гораздо позже, когда мамы не стало, а Стаська жил с тетей Нюрой, он узнал от нее, что его отец был уголовником, сидел в лагере, а мама там работала медицинской сестрой и вроде как влюбилась в него, а потом уехала оттуда в Мурманск, где он, Стаська, и родился. «Значит, папа меня ни разу не видел?» — с удивлением спросил он у тетки. Она вздохнула и ответила просто «Да уж как видеть, он, поди, и не знает, что ты есть на белом свете!» И сколько он ни пытал ее, тетя Нюра больше ни слова не добавила.

Стаська рылся тайком в семейных фотоальбомах, на деясь найти фотографию своего отца, но в прорези уголки серых картонных листов были вставлены снимки каких-то незнакомых женщин, мамины снимки, тети Нюрины портреты да фотографии каких-то мужчин в пиджаках и галстуках, в шляпах и пальто — и ни один из них явно не был его отцом. Отца он всегда представлял себе в полосатой робе, в наручниках или сидящим за решеткой. А среди фотографий в альбоме он не нашел ни одной, где был бы изображен такой человек.