Внизу тишина, только негромкий шум из машинного отделения сквозь переборку. Тяну на себя дверь первой каюты слева - там пусто. Две заправленные койки, столик между ними как в купе, на нём незаконченная партия в шахматы. Андрей сгребает фигурки - всё, наигрались.

–  А ведь как у людей было, - замечает сын.

–  И что? Не все звери - свиньи.

–  Так, к слову пришлось.

Я же заглянул в привинченный к стене шкаф. Шикарно - на плечиках висит белый китель с золотыми нашивками и на полке парадная фуражка, сделавшая бы честь любому африканскому генералу. А ведь пижоном был покойный капитан. Наш, насколько помню события тридцатилетней давности, ходил в промасленных джинсах и тельняшке, дополнив туалет сандалиями на босу ногу. Этот же наверняка из яхтсменов нового поколения.

–  Охота копаться в чужом белье?

–  Где ты видишь чужое? Всё наше, народное. Народ - это мы.

–  А толку-то? Всё равно бросим потом.

А вот тут он не угадал! Я такое богатство добровольно ни за что не брошу. Тем более в машинном отделении видел замечательный токарный станочек, маленький, как раз, чтобы вдвоём дотащить на тележке до дома. Лучше, конечно, вместе со всем толкачом, потому что остальное тоже очень жалко, особенно дизель-генератор. А то дырчик в Дуброво заводится исключительно по великим праздникам и для зарядки аккумуляторов раций - бережём моторесурс и невеликие запасы бензина, с каждым днём становящегося всё хуже и хуже. Этот же зверь сожрёт всё, включая слегка разбавленную самогоном олифу. Ну… не совсем так, но по неприхотливости можно сравнить с угольным утюгом - лишь бы горело.

Да много чего хорошего может здесь найти понимающий человек. К таким я себя относил без ложной скромности. Не универсал, конечно, но кое-что могу, руки не из жопы растут.

–  Опа, а это чего?
– Андрей вытащил из-под койки тяжёлую картонную коробку и тут же сунул в неё нос.
– Глянь, шпроты!

–  Брось гадость.

–  Почему гадость?

–  По определению! Лучше еду поищи.

Следующей добычей стал коньяк, бутылки которого, любовно переложенные поролоновыми обрезками, лежали в ящике под всё той же кроватью. Кучеряво жили, однако. Но недолго. И мы барствовать не будем - сейчас пачка засохшего печенья гораздо важнее любых драгоценных напитков, тем более они никуда не убегут, подождут до завтра. Разве что… ну да, одну в карман. Пусть будет.

Во второй каюте, тоже оказавшейся капитанской (вот куркуль, а?), ждал сюрприз. Честный, потом и кровью заработанный сюрприз в виде старенького, но вполне работающего холодильника. Это удачно мы сюда заглянули!

–  Андрюха, гуляем!

Ассортимент внутри не радовал разнообразием, но утешал добротностью и основательностью. Даже беглый взгляд на содержимое мог сказать об экономике Павлова не меньше, чем работа десятка шпионов, если бы они были. Хм, определённо после экспедиции нужно навестить эти места ещё раз и поговорить с новым руководством. Надеюсь, это будут более адекватные люди и предпочтут торговать, а не воевать. Правда… правда предложить им вряд ли чего сможем - здесь тот самый калашный ряд.

Вот сало на полочке, настоящее сало с тонкими прослойками мяса. И оно обозначает выжившее животноводство. Ёкарный бабай, неужели ещё не всё потеряно? Ниже - завёрнутый в целлофан бесформенный комок. Сливочное масло? Оно… И коровы есть? Точно, рядом в глубокой тарелке творог, уже перемешанный со сметаной и приготовленный к завтраку, с торчащей из него ложкой.

–  Да тут… - дверка резко захлопывается, едва не прищемив пальцы.

Оглядываю на Андрея - он стоит, прикусив губу, а по щекам из немигающих глаз бежит мокрая дорожка.

Чёрт побери, я ведь тоже не смогу проглотить и кусочка. Потому что помню, как смотрят на разрезаемый по праздникам хлеб мои дети. Не пряники или печенье, обычный хлеб из ржаной и пшеничной муки, смолотой на уцелевшей в Грудцино колхозной мельнице.

–  Макароны сварим?

–  Угу, - соглашается сын и отворачивается, стыдясь минутной слабости.
– Пошли отсюда.

"Утро, хмурое утро, кто же тебя выдумал?" - так говаривал один мой хороший знакомый, разглядывая своё отражение в зеркале после возвращения домой с рыбалки или охоты. Да, действительно, какая же мерзость - проснуться, и пытаться вспомнить все произнесённые вечером речи. Вчера они казались такими умными и многозначительными, а сегодня…

Похмелья не было. Не было и чувства потери памяти - хотя спали всего по половине ночи, проведя вторую её половину в карауле. Но организм вполне справился с некоторыми… пусть будет, питейными излишествами. Но оставалось чувство вины за задержку в пути. Вины перед теми, кто любит, ждёт и надеется. Кто наверняка тайком молится без слов у потемневшей от времени иконы. Перед всеми, и перед самим собой.

Я проснулся от тихих шагов Андрея. Ему выпала "собачья вахта", и сейчас он по праву решил занять моё нагретое место в капитанской каюте и добрать пару часиков сна.

–  Ну как?

–  Да нормально, рассвело уже. Ты стуки на носу под палубой не слышал?

–  Вроде нет, а что?

–  Показалось, значит.

–  Это не якорная цепь брякала?

–  Так она, вроде, натянута.

–  Ладно, время будет, посмотрю.

Потянулся сладко спросонья, и тут же зашипел от боли в перебинтованном плече. Поворочал им, прислушиваясь к ощущениям. Ерунда, бывало и хуже. Оделся неторопливо и снял с крючка автомат.

–  У тебя два часа. Будем подходить к Нижнему - разбужу.