Кровь с выпотрошенного, изодранного туловища все еще течет в ванну. И голем сейчас чем-то похож на служанку, выжимающую стираное белье. Потом что осталось – а остался, собственно, драный кусок мяса с переломанными, перемолотыми костями! – падает в короб. Бесформенная масса, в которую обращено туловище человека, много места не занимает. Видимо, и для этих останков хозяйственный магиер найдет какое-нибудь применение.

А ведь такая последовательность казни выбрана не случайно, – понимает Дипольд. Расчет сделан на то, чтобы казнимый подольше мучился перед смертью. И чтобы пленный пфальцграф дольше наблюдал за этими мучениями. Казнимый жил, когда ему одну за другой отрывали руки и ноги. И после четвертования, когда вскрывали нутро, – жил тоже. Он был жив, даже когда из его разорванного нутра тянули внутренности. Окончательно агония затихла лишь после того, как стальные пальцы обезглавили тело.

– Продолжить, пфальцграф? – бесстрастно поинтересовался змеиный граф.

Дипольд промолчал.

Механический палач продолжил.

Второй казнимый тоже кричал в кляп. Страшно кричал и хрипел, пока его неторопливо раскладывали по лоханям. Ждавшие своей очереди остландцы тихонько подвывали. Некоторые плакали.

Потом – третий.

Дипольд чувствовал, как с каждой новой смертью наливается, переполняется… чем? Ненавистью? Да. Яростью? Да. Но чем еще? Чем – помимо? Трудно было сейчас разобраться в своих чувствах. Его распирало. Его разрывало. Будто он не здесь, а там, внизу, в стальных пальцах-клещах, над ванной для сбора крови.

Нет, сожаления о сделанном выборе не было. Потому что выбор – верный, правильный. И угрызений совести нет тоже. В этом маркграф просчитался. Конечно, отказавшись написать письмо отцу, Дипольд обрекал несчастных послов на нечеловеческие страдания. Но что бы изменило его согласие? Если помилования все равно не будет. А будет только клетка. А после клетки – мастератория. Рано или поздно, но магилабор-залы послам не избежать. Они все равно погибнут рано или поздно. В не меньших, а, быть может, и в больших мучениях. А раз так, сейчас из их смерти следовало извлечь максимум выгоды.

Чтобы сейчас – не зря все… Чтобы потом… Отомстить чтобы… И за это – тоже…

Дипольд, не поворачивая головы, скосил глаза вправо, влево… Взоры всех присутствующих обращены вниз. Все наблюдают за казнью. Не понять только, куда смотрит из-под своего капюшона магиер. Однако от глаз Лебиуса можно укрыться за грудами недоеденных яств, за кубками и кувшинами. Не самому укрыться, конечно, – укрыть руку. В которой – вилка.

Сзади, за спиной, правда, еще стоит голем. Но будет ли этот механический болван обращать внимание на такие мелочи, как вилка в руке пленника, если сам пленник сидит спокойно и не дергается? А вот сейчас и проверим…

Осторожно, стараясь не звякнуть цепью, Дипольд чуть согнулся над столом и поднес вилку… Не ко рту – к расстегнутому камзолу. И – туда ее, за пазуху. Быстро, незаметно. Небольшой двузубец нырнул куда надо. Дипольд зажал добычу правой подмышкой. Готово! В его положении, с кандалами на руках, сидеть вот так, прижав локти к бокам, вполне естественно. Никто ничего заподозрить не должен. Никто. Ничего. Удержать бы только добычу, чтобы не выпала, не выперла у пояса, стягивающего камзол. И еще… Столь же быстро и осторожно, как он спрятал одну вилку, Дипольд взял со стола другую. Похожую.

Замер в напряженном ожидании.

Вроде бы оберландцы подмены не заметили. И голем за спиной не скрежещет, не тянет руки, не поднимает тревоги.

– Ну, так что, ваша светлость? – к Дипольду повернулся маркграф. – Быть может, довольно?

А?! Что?! Дипольд вздрогнул, не сразу и поняв, о чем речь. Неужто Чернокнижник все-таки видел?!

– Остановить, говорю, казнь?

Ах, это! Пфальцграф глянул вниз. А там – уже четыре разорванных на части и выпотрошенных трупа. По камням, вопреки всем стараниям голема, все же растекалась пролитая мимо ванны кровь. Извилистыми ручейками кровь казненных текла к связанным послам. Живым еще. Толстую темно-синюю броню механического рыцаря тоже густо покрывали красные потеки.

– Я жду вашего ответа, пфальцграф. А вот голем ждать не будет. Он уже получил приказ. Он работает. И, в отличие от обычного палача, не устает.

– У вас в Оберландмарке что же, не осталось уже обычных палачей? – с натугой выдавил Дипольд.

Лишь бы хоть что-то сказать.

Он крепко прижимал вилку под мышкой. Чувствуя холод металла и липкий жир. Не выскользнула бы. Не выпала бы…

– Нет, не осталось, – маркграф улыбнулся странной, непонятной какой-то улыбкой. – А зачем? Голем справляется с этой работой быстрее, надежнее. А его руки способны заменить массу пыточных инструментов.

Да, может быть, и способны, но… Но все равно. Ерунда все это. Наверняка ведь кровавая демонстрация с боевым големом в роли палача и с ванной в качестве эшафота затеяна исключительно ради него, Дипольда Гейнского. Ради письма, которое от него надеются получить. Проклятый Чернокнижник хочет произвести эффект, ошеломить, запугать, сломить, заставить подчиниться…

– Конечно, голем кромсает тела своих жертв не столь аккуратно, как профессиональный палач, – спокойно продолжал маркграф. – И уж тем более в искусстве умерщвления ему никогда не сравниться с мастером Лебиусом. Но не будем строго судить за это боевую машину. Не будем, а, колдун?