— Варя! Варя! — повторял Санька, опускаясь на колени, чтобы легче было держать Варвару. — Варюшка, свет мой ясный, держись! Сейчас… сейчас я тебя к Наташке дотащу… Слышь, Варь, она тебя враз вылечит! Варечка!

Женщина приоткрыла веки. Глаза ее были по-прежнему совершенно черны, но при этом и незнакомо ясны, словно непрошенное чаровство навсегда ушло из ее души.

— Сашенька… — она попыталась и не смогла поднять руку, чтобы провести по его волосам. — Спасибо тебе… Ты… воеводе скажи: это Андрей нанял стрелка, чтоб Катю убить. Я давно догадывалась, а нынче он сам признался. А в пистоле том, в ручке — бумага какая-то… чтоб клад найти. Он теперь к полякам побежал. Передай Михайле Борисовичу.

— Варя, не надо говорить, молчи! Мы… мы с тобой знаешь, как жить будем! Я все для тебя сделаю. Я тебя люблю. Как есть люблю!

— Знаю. До тебя меня никто не любил и уж не будет любить. А ты… ты долго проживешь.

— Вместе долго проживем. Варя, я тебе помирать запрещаю! Гляди на меня! В глаза гляди!

Она смотрела ему в глаза, не отрываясь, но ее взгляд словно прошел сквозь лицо мальчика, устремляясь куда-то в беспредельную высоту. Тело стало тяжелее, руки упали на землю. Санька, не веря, смотрел, как бежит из уголка ее рта узкая багровая полоска. Как тогда у Катерины…

Сильная рука легла Санька за плечо, встряхнула. Сквозь непонятную пелену он различил лицо Григория.

— Где он, Сашка?! Дедюшин где?

— К воротам побежал! Гриша, это он убил Катю! И… Варю.

— Я знаю!

Больше не тратя времени на слова, Колдырев ринулся по улице.

Створка ворот была приоткрыта. Караульный, почти мальчик, лет шестнадцати, по виду — из дворян, лежал, привалившись спиной к стене. У него было перерезано горло.

— Крыса!!!

Григорий подхватил выроненную караульным пищаль и выскочил из ворот. Фигура бегущего была не так далеко, примерно в трех десятках саженей. Григорий еще мог его догнать. Он бросился следом, но тут из-за польских укреплений вылетел конный разъезд. Было слышно, как трещат перья на крыльях у них за кирасами.

Колдырев заставил себя остановиться на уровне последней линии срубов с землей. Опустился на одно колено, чтобы лучше прицелиться, положил пищаль на край сруба, выровнял дыхание, прищурился… Ах, почему с ним нет Фрица?

Грянул выстрел, но разъезд уже окружал беглеца. Зашатался в седле один из поляков. Верховые развернулись, принялись стрелять в ответ. Пули выбивали щепу из бревен.

Колдырев брел к Стене, волоча пищаль за собой…

— Упустил я его, воевода, моя вина… — Гриша, потупясь, растирал по лицу пот, перемешанный с пороховой гарью, и, казалось, сосредоточенно рассматривал сапоги воеводы.

Но, казалось, ни Шеин, ни стоящий в шаге за ним у окна терема Фриц совсем не были удручены.

— Не скажи. Не уйдет он от Смоленска, Гриша. Знаю: не уйдет. Либо Сигизмунд с ним золотом поделится, либо он сам у Сигизмунда часть того золота украдет. А только крыса снова сюда пожалует.

Сказав это, воевода побледнел еще сильнее и, как ни старался, вынужден был опереться на вовремя подставленную руку Майера.

— Прости, Фрицушка. Пошатнуло. Как сильно бьет пуля-то!

— Хорошо, что он целиль в грудь, — заметил Фриц. — Быль бы я на его место, я бы стреляль в голёву… Но ты обещаль мне показывать твой кираса, воевода.

Шеин, усмехнувшись, распахнул кафтан. Под ним блеснул юшман — из крупных пластин стали, скреплённых кольцами, поверх кожаной основы. Пластины, будто чешуя, внахлест находили краем одна на другую, надежно прикрывая грудь. Одна пластина на уровне сердца напоминала теперь чашу цветка, выгибаясь краями наружу.

— Этот панцирь в четыре раза прочнее кольчуги и во много раз надежнее обычного зерцала, — сказал Михаил, заметив уважительный взгляд Фрица. — Московские мастера по особому моему заказу делали. Нравится?

— О, да! — воскликнул Майер. — Я думаю, когда люди изобретут еще более сильный оружие, такой защита будут носить многие.

Михаил, хмурясь, застегивал кафтан, порванный на груди.

— Думаешь, люди никогда не перестанут друг друга убивать? Так, что ли? — спросил он Майера.

— А разве можно думать, что они будут останавливаться? — сказал немец.

— Где Сошников? — хрипло спросил Григорий. Следом за воеводой из купеческого терема стрельцы вышли одни, без зобовского стрелка. — Идти не может, что ли?

— И уже не сможет, — Шеин положил руку на рукоять сабли. — Жаль было марать государев подарок, да пришлось. Не хотелось, чтоб и минуту лишнюю дышал, гад. Сказать он все сказал, так что тащить его в подвалы нужды не было. Серчаешь, что не дал тебе самому?

Колдырев покачал головой:

— Здесь у нас с тобой равные права, Миша… Идти-то помочь?

Ответом был гневный взгляд воеводы.

— Я не младенец, сам ходить умею. Ступай лучше посты проверь. Надо думать, недолго ждать осталось. Дедюшин знает, в каких местах стены всего слабее. А отбить штурм, если им удастся прошибить стену… Слишком нас мало. Надо готовиться. Фриц, слышишь?