Шрифт:
– Как кто? Ну, сын твой? Воевал там?
Петрович радостно закивал. Придвинулся к мужику, доверительно взял его за рукав, заговорил, торопясь и сбиваясь:
– Офицер он у меня. Капитаном погиб, вот... Майора-то не давали всё... Тридцать два почти исполнилось... Парень-то какой видный был!.. У меня и карточка его есть, покажу тебе... А только карточка от него мне и осталась. Ничего больше нет. Ведь и жены у меня нету, и сына отняли теперь... А я остался... Как же это... Теперь куда мне одному-то?..
Мужик насупился. Задумался на секунду. Высвободился из пальцев Петровича. Отставил недопитый стакан. Полез в карман и положил на стол пару стольников.
– Вот, батя, чем богат... Помяни там, сына, значит, своего... Держись, не кисни... А то пропадёшь... В наше время, знаешь, как...
– мужик засобирался, застегнул куртку, и уже отходя от столика, обернулся и некстати добавил: - Удачи тебе, батя!
– А помянуть как же?!.
– встрепенулся было Петрович, но мужик лишь махнул рукой и направился к выходу.
***
Петрович в тот вечер пропил и свои, и подаренные деньги тоже. Осмелев, подходил к столикам, угощал, проливая на пол и стол, водкой, пытался что-то рассказать или спеть, дважды терял и находил фотокарточку сына. Несколько раз выходил на воздух, жадно подставлял лицо под всё идущий снег, теперь уже мелкий, твёрдый, остро-колючий, тщетно ловил его губами и ладонями.
Мимо, как во сне, беззвучно проходили люди, и тогда Петрович подпевал песню про пешеходов, и кто-то хлопал его по плечу, смеялся и поздравлял с днём рождения.
Вновь возвращался в уже битком набитый зал, хватал кого-то за одежду, падал на грязный пол и снова поднимался, хлопал глазами в ответ на ругань и тычки...
В конце концов его выволокли под руки из «Амадеи», протащили к воняющим даже зимой задворкам рынка, и от души отметелив ногами, бросили за гору поломанных деревянных ящиков.
Ушли, возбуждённо посмеиваясь.
Снег перешёл в порывистую, швыряющую целые заряды колких снежинок метель. Петровичу было тепло и не больно. Снег приятно грел его щёку, и где-то издалека, убаюкивающе, снова зазвучала песенка сына.
«Пьилитит вдуг вайшебник в гаубом вейтаёте...»
Витя, он знал это, где-то совсем рядом.
Платок
(«Синенький скромный платочек...»
Песня)
Антонова разбудили ночью, в начале второго. Удар по спинке койки заставил его подскочить и, бессмысленно хлопая глазами, попытаться разглядеть в полумраке казармы три темных силуэта, резко выделявшихся на фоне ночного освещения.
«Где я? Что это? Это не со мной!» - сонный мозг отказывался участвовать в происходящем.
– Чё, сука, крепко спим?
– свистящий шепот сержанта Самохвалова разорвал пелену отупения и реальность холодной слизью заползла в сердце и легкие.
Самохвалов, Стеценко, Кошкин.
***
Позавчера они подсели на ужине к Антонову, шуганув остальной молодняк за другой стол. Самохвалов и Кошкин напротив, Стеценко с правого бока. Звякнули жестяные тарелки с пайкой масла.
Жевать холодные макароны стало невыносимо. Во рту пересохло.
– Как служба, боец?
– скаля ровные крупные зубы, подмигнул Кошкин.
Антонов кашлянул в кулак и хриплым голосом заученно ответил:
– Вешаюсь.
Кошкин заржал, забарабанил пальцами по темному дереву стола, подмигивая друзьям.
– А сколько дедушкам осталось?
– сдвинул домиком белобрысые брови Стеценко.
«Рыбу съели - день прошел» - вспомнил Антонов выученную в карантине присказку и отрапортовал:
– После ужина будет двадцать один.
«Вроде, обойдется без доёбки», - промелькнула надехда.
Самохвалов растянул толстые губы:
– На, душара, маслица от дедушек, - ковшеобразная ладонь придвинула пайки.
Антонов быстро размазал все три бледно-желтые шайбочки по серому ломтю хлеба. Вопросительно глянул.
– Ешь, ешь, - разрешающе кивнул Самохвалов.
Антонов начал жевать бутерброд, запивая остывшим, приторно-сладким чаем. Беспокоило то, что троица, выполнив ритуал «стодневки», не уходила, а напротив, пристально его разглядывала.