Тускло освещённая «взлетка» уходила в темноту спального помещения. Справа, из приоткрытой двери ленинской комнаты, доносился храп дежурного по роте сержанта Деревенко.

Напротив входа полусидел на тумбочке Разомазов, читая мятое письмо. Пашка протянул три сигареты и махнул рукой в сторону бытовой.

Взяв сигареты, Антонов, осторожно ступая, подошел к двери бытовой комнаты и стараясь не скрипеть, потянул ее на себя.

В бытовке было темно, лишь слабый свет сквозь стекло двери проникал внутрь. Минуты две Антонов привыкал к темноте. На смутно белеющем подоконнике разглядел комок своей формы - китель и брюки.

Нащупал в кармане брюк спички, закурил.

Онемевшие и распухшие губы не слушались. Затушил сигарету щипком пальцев.

Включил утюг, выждал минуту, вновь снял трусы и прогладил, высушивая. Оделся. Неожиданно в носу набрякло и захлюпало, вытер рукой и даже в темноте разглядел темную полосу на тыльной стороне ладони. Опять пошла кровь. Из кармана кителя достал сложенный вчетверо носовой платок и запрокинув голову, прижал к носу.

***

На гражданке платком Антонов не пользовался никогда: сморкался, по отцовскому примеру, зажав пальцем ноздрю. Мама лишь огорченно махала рукой, повторяя без конца про яблоко и яблоню. Так и не приучила к платкам.

Внутренний Устав предписывал обязательное наличие двух иголок с нитками защитного (или черного) и белого цветов, расчески и носового платка. Лоскут подшивы успешно сходил за платок на утренних осмотрах, серея с каждым днем от солдатского пота и пыли марш-бросков.

На присягу приехала мама. Маленькая, растерянная, в сером костюме, с лукошком земляники и спортивной сумкой, битком набитой продуктами. Сидели на скамейке в спортгородке. Земляника от жары раскисла, мама виновато улыбалась, жалела, что не довезла, предлагала выбросить. Саша цеплял, сложив пальцы лодочкой, теплую темно-красную массу и отправлял ее в рот, жмурясь от винного запаха...

– Это покупная или батина?
– спросил Антонов, облизывая пальцы. Лукошко заметно опустело.

Мама улыбнулась, морщинки, ранее Антонов не замечал их, лучиками пробежали от глаз к вискам:

– Папа высаживал, это самая первая. Все переживал, что не поспеет. Да видишь, перезрела даже, раскисла совсем по дороге. Глянь-ка, перепачкался весь, - мама покопалась в сумке и достала маленький, меньше тетрадного листа, голубой в белую клетку платочек.

Вытянув губы в трубочку, провела платком вокруг рта сына.

– Мам, ну как маленького ты меня... Дай, я сам, - Антонов осторожно вынул из пальцев мамы мягкий квадратик, вытер губы, пальцы.

Платок пах пудрой и еще чем-то.

Чем?

Мамой, понял Антонов.

– Ты-то опять, небось, рукавом вытираешься, да по отцовски, в пальцы... Похожи-то как, особенно в форме.... Я ж с отцом твоим когда познакомилась, он в самоволку бегал... Ты не бегаешь?..
– заглянув ему в глаза, с тревогой спросила мама.
– Смотри, в армии это нельзя, накажут командиры. Оставь, оставь себе, будет запасной, - махнула она рукой, глядя на протянутый сыном платок.

Антонов выбросил замызганный кусок подшивы под скамью. Голубой платок аккуратно сложил и убрал в левый внутренний карман.

Мама развязывала пакет с пастилой.

Сын, кусая губу, отвернул лицо.

***

Кровь удалось остановить почти сразу. Глядя на потемневший почти до краев платок, Антонов вдруг прижал его к лицу и беззвучно, только задрожали погоны, заплакал.

Боль, тоска, унижение, страх - все прорвалось в давно забытом ощущении плача. Вышло, как гной, как болезненный пот.

Антонов сел на пол, подтянув колени к груди. Какое-то время просто смотрел в темноту.

Затем спрятал платок в карман, снова закурил, глубоко вдыхая горький дым «примы».

Боль начала проявляться, заливать тело и голову... Мутило, в ушах стаял неровный, то нарастающий, то сходящий почти на нет шум.

Заставил себя докурить. Отбросил «бычок» в угол комнаты.

Минут десять сидел, прислушиваясь к звенящей тишине внутри себя.

Поднялся, опираясь о стену.

Заметил красный глазок индикатора невыключенного утюга. Выдернул штепсель из розетки и взявшись за ручку, взвесил прибор в руке. Перевернул вниз острием, пару раз взмахнул вверх-вниз. В полсилы стукнул по гладильной доске.

Удар вышел глухой и тяжелый. Стальной клюв оставил ощутимую даже сквозь покрытие доски вмятину. Намотал провод на кисть, ручка крепко прижалась к ладони. Приоткрыл дверь бытовки.

Деревенко по-прежнему храпел в ленинке, на тумбочке никого не было. Судя по плеску воды и стуку швабры, Разомазов драил сортир.