Самохвалов - спокойно и внимательно.

Кошкин - бегая глазами по его лицу.

Стеценко- тупо и равнодушно.

«Нет, доёбка все-таки будет».

Словно в подтверждение мелькнувшей догадки, Кошкин, ёрзая всем телом по лавке и постукивая ладонью по столу, отрывисто произнес:

– Слышь, боец... Тут такое дело... Ты у нас умный, студент, в университете учился... Твой призыв тебя уважает. Это правильно, это ты молодец. Послужишь маленько - крутым дедом станешь, круче нас, бля!
– озираясь на товарищей, затрясся мелким смехом Кошкин.

«И чего он ржет все время? Без остановки ведь ржет, даже во сне иногда. Может, болезнь это какая-нибудь психическая?» - с грустью подумал Антонов, но его мысли были прерваны голосом Самохвалова:

– Короче так, служивый. Ты парень ничё, я к тебе давно приглядываюсь. Службу шаришь, тормоза не включаешь. Пацан ты вроде толковый. Сержантом хочешь быть?
– Самохвалов искоса глянул на собственные лычки, перевел взгляд на Антонова, подмигнул.

Антонов слабо улыбнулся в ответ:

– Послужу - посмотрим, товарищ сержант. Сейчас мне о лычках мечтать по сроку службы не положено.

Стеценко довольно хмыкнул.

Кошкин же юлой завертелся на лавке:

– Шарит, шарит боец, бля! Не ошиблись в пацане мы!

Сержант поднял ладонь с растопыренными пальцами-сардельками. Кошкин умолк. Самохвалов сцепил руки перед собой и повращал большими пальцами, задумчиво глядя на них. Наконец поднял взгляд.

– Это ты, боец, правильно сказал. Там видно будет. А пока...
– Самохвалов расцепил пальцы, вытянул руки вверх и с хрустом, слышимом даже сквозь гул столовой, потянулся.
– А пока назначаю тебя старостой твоего призыва в нашем взводе. Будешь вроде как сержант над ними. Мне помогать.

Антонов отложил недоеденный хлеб. С трудом проглотил комок. Ворот гимнастерки больно врезался в шею. Это новаторство в положении о воинских званиях не сулило ничего хорошего.

– Что делать надо?
– вопрос прозвучал сдавленно, будто Антонова душили.

– Служить, сынок, как дед служил, - подал голос Стеценко.

– А дед на службу хуй ложил!
– тотчас подхватил Кошкин и затрясся, завертелся, ударяя в раскрытую ладонь кулаком. Тявкающий смех перешел в тонкие всхлипывания.

«Больной, точно - больной», - с сожалением посмотрел Антонов на старослужащего.

– Что делать, говоришь?
– Самохвалов пожал плечами.
– Да ничего особенного, так, по мелочи... Что скажем, то и делать. Ну а мы тебя в обиду не дадим. Хавчика, если надо, подкинем, курева там... Ты не боись, стучать на своих тебя никто не заставляет. Да мне и на хер это не надо, я не взводный и не ротный. Это кускам да шакалам подавай: кто, да что, да как...

Сержант сплюнул под стол. Огляделся. Столовая наполовину опустела. С мойки доносился грохот посуды.

– Так, рубай быстро хавчик, через пять минут построение, - Самохвалов приподнялся из-за стола.

Кошкин и Стеценко встали. Линялые хэбэшки расстегнуты до груди, пилотки за ремнём, руки в карманах ушитых галифе, голенища сапог подвернуты.

Гордость и краса Советской Армии.

– Так что делать-то надо, товарищ сержант?
– быстро дожевывая хлеб, тоже поднялся Антонов, собирая на поднос пустые тарелки.

Самохвалов оперся о стол. Дунул, оттопырив нижнюю губу, на чуб, свисающий на глаза.

– По пятерке с зарплаты со своих собирать будешь, плюс по чирику сверху , с каждого в месяц. В фонд помощи дембелям Советской Армии, так сказать. Вам, духам, деньги ни к чему, в чипок вам ходить не положено...

– Домашние пирожки еще не высрали, - встрял хохочущий Кошкин.

Стеценко гулко ухнул.

Самохвалов кивнул.

– Вот именно... А нам, сам понимаешь, за два года отъесться- отпиться надо, с ветерком до дому прокатиться... Старших надо уважать, старшим надо помогать. Да ты не бзди, и своим скажи, чтоб не жидились. Будет и на вашей улице праздник...

– «Дембель неизбежен, сказал салага, вытирая слезы половой тряпкой», - блеснул эрудицией Стеценко.

Антонов знал, что у этого туповатого колхаря целая записная книжка подобных афоризмов. И про овес и глаза лошади, и про вырванные страницы из книги жизни, и про ефрейтора и дочь-проститутку, и тому подобная муть.

– Я этого делать не буду, - услышал Антонов собственный голос. Руки предательски дрогнули, посуда на подносе задребезжала. Антонов поставил поднос на стол, выпрямился, костяшки сжатых пальцев побелели.