Витя самодовольно усмехнулся. Вот что значит все продумать, ни одной важной вещи не упустить. Он, Витя, очень внимательный кмелочам, за это Федорыч так его ценит. То есть раньше ценил.

Он еще пожалеет, что так обошелся с ним.

Ох как пожалеет!..

Левую руку Колышкин легко пристегнул с помощью правой, а вот с самой правой пришлось повозиться. Продеть-то он запястье продел, но вот застегнуть никак не получалось. Наконец ему удалось как-то удачно стукнуть наручником о камень, и тот защелкнулся.

Все.

Теперь можно было передохнуть. Он сильно устал и заслужил эту небольшую передышку.

Витя Колышкин блаженно грелся на солнце, улыбаясь, предвкушал драматическое развитие событий.

Лишь бы какие-нибудь идиотские туристы-альпинисты типа той парочки педерастов не появились здесь раньше времени. Хорошо бы его нашли где-нибудь на закате, это будет красиво!

Правильно, что он никому ничего не сказал в лагере, иначе бы его слишком быстро обнаружили. Итак уже, наверное, хватились, бегают там…

Кавказский мальчишка, конечно, его не выдаст, даже если случайно им попадется. Хорошо, что Витя ему себя назвал, пусть кавказец помнит его имя, пусть потом гордится, что его встретил.

А найти его, конечно, должны посторонние, только так. Это будет совсем другое дело.

Они поднимутся с той стороны горы и увидят прикованного к скале юношу, почти мальчика.

Его юное, мужественное, полное страданий лицо освещено лучами заходящего солнца.

А потом они подойдут поближе и в ужасе разглядят, что… его грудь терзает орел…

Колышкин снова усмехнулся. Вот тогда-то все и начнется.

Ну что ж, подождем, торопиться некуда.

Солнце палило нещадно. Витя закрыл глаза и вскоре заснул.

Горный ворон выбрался из гнезда, свитого в кроне высокой развесистой сосны, резко взмыл вверх и с удовольствием расправил могучие черные крылья.

Он был зрелой, опытной птицей, умело лавировал, без каких-либо зримых усилий подставлял тело под воздушные потоки. Они подхватывали ворона и несли его все выше, в самую синеву неба.

Темным пятнышком повис он там, в высоте, наслаждаясь своим свободным парением.

Витя Колышкин проснулся.

Он недоуменно глядел вокруг, не мог понять, как долго длился его сон. Может, два часа, а может, и десять минут. Во всяком случае солнце жарило по-прежнему.

По лицу сильно струился пот. Рот пересох, очень хотелось пить. Тело затекло.

Но Колышкин был доволен. Его долгий, полный мучений путь — начался. Он страдает не за себя — за людей.

И люди по заслугам оценят его жертву. Теперь он сам навсегда будет миф и легенда.

Зоркий ворон, паривший в безоблачном небе, разглядел далеко внизу неподвижно распятое на камне тело. Поначалу оно показалось ему неживым, но потом он заметил, что голова слегка двигалась.

Ворон спустился чуть пониже, рассмотрел эту, заинтересовавшую его, голову повнимательнее. Она и вправду была живой, моргала глазами, открывала рот, облизывала губы.

Ворон сделал несколько кругов, чтобы окончательно во всем убедиться, а потом сложил крылья и камнем упал вниз.

Витя вздрогнул, увидев черную хищную птицу, внезапно приземлившуюся на его голый, горячий от солнца живот. Она оказалась не такая большая и вообще выглядела несколько иначе, чем ему рисовалось, но широкий размах крыльев, огромный клюв и острые когти, которые он чувствовал, все равно сильно напугали его.

Это был самый настоящий орел, сомневаться не приходилось. Мало ли какие они бывают, их небось куча разных видов. А этот наверняка именно такой, как тот самый,Прометеев.

Сердце Вити Колышкина застучало от сладостного ужаса. Все сбылось. Именно так, как надо,как он хотел. Сейчас посланный Зевсом орел начнет терзать его грудь.

Витя напрягся и приготовился к страданию.

Птица, однако, совершенно не заинтересовалась высохшими крошками хлеба, рассыпанными по телу. Слегка переваливаясь с лапы на лапу, она приблизилась вплотную к его лицу.

Витя Колышкин замер. Прямо на него изучающе смотрели холодные, с каким-то желтоватым оттенком глаза.