О своей болезни и прошлом Кончита говорила без всякого стеснения. Она помнила все, хотя был период, когда у нее по-настоящему отшибло память. Она уверяла, что ей и вправду удавалось забыть, кто она на самом деле, полностью войти в образ четырнадцатилетней Кончиты Кубекик, у которой вся жизнь впереди. Когда же маска давала трещину и игра обрывалась, на нее тяжким грузом наваливалась реальность, стягивая петлю на шее.

И всякий раз Кончита стремилась поскорее вернуться в царство блаженного неведения. Сжиться с правдой ей было слишком больно. Когда-то, много лет назад, она попыталась смириться со своей болезнью — но не выдержала напряжения, сдалась. И вот теперь, после знакомства со мной она вновь решилась это сделать; и, несмотря на страхи, несмотря на приступы неуверенности в своих силах, Кончита все-таки упивалась своей новой свободой. Если верить ее словам.

Я чуть ли не силком познакомил ее с Адрианом. Вначале она упиралась, опасаясь, что появление новой переменной станет гибельным для хрупкого уравнения наших отношений.

Я чуть не охрип, улещивая ее. В итоге она согласилась, и мои надежды оправдались: Кончита с Адрианом отлично поладили. Я не открывал Адриану, сколько ей на самом деле лет, даже не упоминал о ее болезни. Для него она была просто необычной девочкой-подростком, с которой я познакомился случайно, невинной и беспечной, как все ее ровесницы.

Адриан приходил не каждый вечер, но раза два-три в неделю забегал обязательно: играл с нами в игры, смотрел обожаемые нами старые фильмы.

— Слушай, а между вами ничего такого, ну, предосудительного, нет? — спросил он как-то. — Ты с ней тайком не это самое?

— Нет, — остолбенел я. — Ты за кого меня считаешь?

— Погоди обижаться, друг, — продолжал Адриан, — мы все-таки в грязных кругах вращаемся. Пока твои руки относительно чисты, но мы оба знаем, что час расплаты близок. Очень скоро тебе придется доказать свою крутизну перед Фордом Тассо и Кардиналом. Показать, что ты способен на жесткие меры. Мы с тобой — разные люди, Капак. Я — простой шоферюга, мелкая сошка и этим доволен. Зла никому не желаю и надеюсь, пока живу на свете, не причинить вреда никому. А ты… Со дня на день ты начнешь запугивать людей, разбивать им головы. Убивать. Когда человек способен на такое, когда он готов на все, чтобы пробиться… По сравнению с этим научить девчонку любви — не самый невероятный грех, верно я говорю?

— Я к ней не притрагивался, — тихо произнес я. — Адриан, у нас совсем другие отношения. Я не такой. Есть вещи, на которые я никогда не пойду. Есть границы, которых я никогда не преступлю. Невинным людям я вреда не причиняю. По крайней мере сознательно. Намеренно. Со мной Кончита в безопасности — и это распространяется на любую женщину или ребенка. Я человек чести.

— Надеюсь, ты этого не забудешь, — так же тихо ответил он.

Мы сговорились сходить в кино. Кончита впервые за много лет вышла за порог отеля. Она ступала по тротуару медленно, опасливо, точно Нил Армстронг — по поверхности Луны; горбилась, кривилась от запаха выхлопных газов и пыльного ветра. Я предложил зайти в «Шанкар», но она не согласилась. Сказала, что бывала там в прежние времена — вдруг ее узнают? Я попытался ее разубедить: кто вспомнит маленькую девочку?

— Капак, — отрезала она, — я не из тех, кого быстро забывают.

У кинотеатра нас уже поджидал Адриан с билетами и кулечками попкорна. Нам оставалось лишь проследовать за ним через фойе в сумрачный саркофаг, обиталище целлулоидных грез. В тот день шла «Касабланка» — как и большинство людей на свете, этот фильм мы обожали. После просмотра мы разошлись во мнениях лишь по одному вопросу — а именно, какой момент «Касабланки» самый гениальный, ведь их так много. Каждый из нас с пеной у рта расхваливал свое любимое место. Кусочки диалогов, мелодии, лицо Ингрид в миг, когда Боги прощается с ней, улыбки, слезы, смех. Мы чудесно провели время, хотя главную радость Кончите доставил не фильм, а прогулка на свежем воздухе.

Единственной темой, которую отказывалась обсуждать со мной Кончита, была ее жизнь с мужем. Это было табу. Пару раз я пытался заговаривать с ней о ее замужестве, но она без обиняков дала мне понять, что расспросы неуместны. От врачей я узнал, что ее мужем был гангстер по имени Фердинанд Уэйн. Я спросил, где он теперь, но они не знали. Раньше он иногда навещал Кончиту, но уже много лет назад окончательно разорвал с ней отношения. С тех пор врачи его и в глаза не видели. Но деньги поступали на счета исправно — видимо, Уэйн залег на дно и явно не бедствует, раз уж может себе позволить постоянно оплачивать номер на верхнем этаже «Окошка». Я все собирался навести о нем справки среди завсегдатаев «Шанкара» — в городе он или нет, состоит ли он в родстве с Нилом Уэйном, тем самым, который убил дядю Тео, — но все время забывал. Да и важно ли это? С моей стороны это было просто праздное любопытство.

И вот однажды мне в офис позвонил Форд Тассо. Велел отправляться домой и подготовиться: сегодня вечером нам кое-что предстоит. Больше ничего он не сказал. Я помчался в «Окошко», принял душ, переоделся. Я нервничал — звонки Форда всегда вгоняли меня в дрожь — и коротал время, переключая телевизор с канала На канал, гадая, что меня сегодня ждет.

Пока я ждал, небоскребы и крыши начал заволакивать знаменитый зеленый туман. Я не сводил глаз с этой пелены, боясь, что из-за тумана запланированное Фордом мероприятие будет отменено. С минуты на минуту я ждал звонка Форда с дурными новостями, но когда телефон наконец-то проснулся — примерно за час до назначенной встречи, — это оказался администратор отеля.

— Машина подана, — сообщил он.

Я ожидал увидеть за рулем Адриана, но шофер был мне незнаком.

— А что, с Адрианом ничего не стряслось? — спросил я.

— С кем, сэр? — учтиво осведомился шофер.

— С Адрианом Арне. С моим постоянным водителем.

— Боюсь, что я не знаю, о ком вы говорите, сэр. Я тут работаю всего месяца два. Я еще не свел знакомство со всеми водителями, сэр.

— Кто вас прислал?

— Фирма, сэр. Мистер Тассо попросил прислать шофера. Я был свободен. Если вы предпочитаете кого-то другого, сэр, я…