Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Одинокое облако по небу не спеша уплывает – домой…»

Одинокое облако по небу не спеша уплывает – домой,вероятно. Налей мне чего-нибудь горячительного, ангел мой,чтобы жизнь не осталась занозою и обузою – правда, налей.Что мне делать с зимующей музою,с растерявшейся музой моей?Что мне делать, когда я в истерике – а казалось,что всё по плечу, —по Европе, России, Америке, будто брошенный камень, лечу,и в воздушном обиженном княжестве, словно косныйи мёртвый предмет,несговорчивой силою тяжести утешаюсь на старости лет?

«Зимой в Венеции туристы топ да топ, кто в чёрных домино, кто нацепил личину…»

Зимой в Венеции туристы топ да топ, кто в чёрных домино,кто нацепил личинупечальную. О град, стеклянный гроб утопленницы.Страсть неотличимаот ненависти – или всё не так, и ты ошибся, странник?Твой напарникразглядывает решетки, на мостах застаивается.В краях высокопарных,и в низменных краях, и в неизменных —ложь помножена на ложь, присыпана могильнойземлёй. Вот наша жизнь – пригубишь ли, прольёшь,прокрутишь ли любительскою фильмойвосьмимиллиметровой – мокрый мел на мостовых,и звуков, как в помине.Бесчинствовал, храбрился, не посмел,как ряженые простодушные… Отнынене благоденствуй, медную доску протрави соляной кислотой,рыдай, предайся пьянству,но только не молчи, не вычитай любви из времени,отлива – из пространства.Да, человек пред Богом нагл и гол, с водою крепкою,с непросветлённым ликом,он слово мясопуст запомнит, как глагол —в прошедшем времени, в отчаянье великом,вдохнёт мукой обсыпанную тьму в овальном зеркале,в неправде карнавальной —и кто-то в маске ибиса ему артерию пробьётиглой гравировальной.

«Не плачь – бумага не древней, чем порох…»

Не плачь – бумага не древней, чем порох,и есть у радости ровесник – страхв заиндевевших сумрачных соборах,где спят прелаты в кукольных гробах.Пусть вместо моря плещет ветер синийпо горным тропкам. Словно наяву,следи за кронами качающихся пинийи не молись ни голубю, ни льву.И где-то в виннокаменной Тосканежизнь вдруг заговорит с тобой самао смысле ночи, набранном значкамиорхоно-енисейского письма.

«На площади Санта-Кроче ещё практически ни гостиниц…»

На площади Санта-Кроче ещё практически ни гостиниц,ни тратторий. Большинство прохожих – мужчины.Лысый священник с мобильником,оттопырив мясистый мизинец,еще не дует на пенку чуть тёплого каппучино.Медленно сохнет фреска под перекрестьемизвестняковых арок.Новая власть, похоже, не слишком жестокаи не чрезмерно лжива.Кое-кто из вселившихся в дом Алигьери ещё помнит старыххозяев. Сыновья сукновалов и ювелировещё не подлежат призыву.Лестная рукопись? Подана в канцелярию Медичи. У эшафотас подозрительно тихим видом дворняга бродит худая.Возвращайся в поместье, отставной секретарь республики, —что ты,словно казни, ищешь милости юного государя?Люди бесчестны, ты сам писал, в том числе и те, ктоне прощает друг другу ни преданности, ни таланта.Рвётся к небу светло-зелёный храм, словно тройная веткакипариса. Тебе ещё здесь лежать,рядом с пустою могилой Данта.

«Разве музыка – мраморный щебень? Разве сердце – приятель земли?..»

Разве музыка – мраморный щебень?Разве сердце – приятель земли?Как жируют в щебечущем небе то архангелы, то журавли —и бесстенной больничной палатою проплываетковёр-самолёт,где усталая живность крылатая суетится, взмывает, поёт, —и свобода уже отпускается заплутавшему в смертных грехах,и опять прослезившийся кается, и ему вспоминается, каклжестуденчество имени Ленина с несомненным куском калачасозерцало все эти явления, бессловесные гимны шепча,и надсадно орало «Верни его!», и шипел раскаленный металл,и с холмов православного Киеванекрещёный татарин взлетал.Неудачник закончит заочное, чтобы, отрочество отлетав,зазубрить своё небо непрочное и его минеральный состав.А счастливец отбудет в Венецию, где земля не особо крепка,но с утра даже в комнату детскую заплывают, сопя, облака.Жизнь воздушная, кружево раннее – для того,кто раздет и разут,пожелтевшую бязь мироздания шелковичные черви грызут.И меняется, право, немногое – чайка вскрикнет,Спаситель простит.Невесомая тварь восьминогая на сухой паутинке висит.Что там после экзамена устного? Не страшись.Непременно скажи,чтобы тело художника грузного завернули в его чертежи.

КРЕПОСТНОЙ ОСТЫВАЮЩИХ МЕСТ

2006–2008

«Зачем придумывать – до смерти, верно, мне…»

Зачем придумывать – до смерти, верно, мнеблуждать в прореженных надеждах.Зря я подозревал, что истина в вине:нет, жёстче, поразительнее прежнихуроки музыки к исходу Рождества.Смотри, в истоме беспечальнойпритих кастальский ключ, и караван волхвауснул под лермонтовской пальмой.Так прорастай, январь, пронзительной лозой,усердием жреческим, пустым орехом грецким,пусть горло нищего нетрезвою слезойсочится в скверике замоскворецком,качайся, щёлкай, детский метроном,подыгрывая скрипочке цыганской,чтобы мерещился за облачным окномцианистый прилив венецианский.

«Ах, как холодно в мире. Такой жестяной снегопад…»

Ах, как холодно в мире. Такой жестяной снегопад.Всякой твари по паре, и всякое платье – до пят.Вспоминать в неуёмной метели, второго числа(и четвёртого тоже) о скрипе ночного весла.Всё пройдёт? Предпотопный кораблестроительный пыл,паутина в сусеках, мохнатая пыль по углам?Пролетит шестикрылый, что вестью благой искупилвоплотившийся грех, будто хлоркою вымыл чулан?В рассуждении голубя, что из каптёрки своей лубяной,различает глубокое небо и ахнувший снег – Арарат,не чинись – в том числе и тебя, мореплаватель Ной,успокоят в дубовой оправе, как гравий в шестнадцать карат.Допивай же, волнуясь, на дачной веранде стареющий чайи в молитвах пустых неподкупному мастеру льсти.Для гаданий негодная ветхая книга зовётся «Прощай»,а её протяженье, её одолженье – «Прости».

«Я не помню, о чём ты просила. Был – предел, а остался – лимит…»

Я не помню, о чём ты просила. Был – предел,а остался – лимит,только лесть, перегонная сила, перезревшее время томит —отступай же, моя Ниобея, продирайся сквозь сдавленный лесстрел, где перегорают, слабея, голоса остроклювых небес, —да и мне – подурачиться, что ли, перед тем как согнусь и умрув чистом поле, в возлюбленном поле,на сухом оренбургском ветру —перерубленный в поле не воин – только дождь,и ни звука окрест.Лишь грозой, словно линзой, удвоенкрепостной остывающих мест.