Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«…тем летом, потеряв работу, я…»

…тем летом, потеряв работу, япочти не огорчился, полагаязаняться творчеством: за письменным столом,что твой Толстой в усадьбе, скоротатьхоть год, хоть два, понаслаждаться тихимжильём, покуривая на балконеи созерцая свой домашний город —двух-, трехэтажный, с задними дворами,засаженными мятой и жасмином.Какое там! На третий день внезапнокакие-то поганцы по соседствузатеяли строительство – орут,долбят скалистый грунт, с семи утрадо сумерек.Грязь, пыль. Глухой стеноюв желтушном силикатном кирпичезакрыли вид из окон. Повредилистолетний клён, который поутруразвесистыми ветками меняприветствовал.Беда, друзья, беда.И улетел в Москву я с облегченьем:меня пустили в бывшую моюквартиру, окружённую стариннымподковообразным зданием; лет шестьтому назад его крутые парнив разборках подожгли, да так и невосстановили. Вот где тишина,мечталось мне.Но к моему приездусоперники поладили, а может,их всех перестреляли, – словом, домобрёл хозяина. На третий деньво двор заполз огромный экскаватор,который, грохоча, с семи утраковшом вгрызался в каменную кладку,обрушивал ржавеющие трубыи балки полусгнившие крушилдо сумерек.Кому-то это праздник —а мне так жаль чужих ушедших лет,жаль тех, кто в этом бывшем домеварил борщи, листал свой «Крокодил»да ссорился с соседями…Женазвала к себе, в другой столичный город,в квартиру, что рокочет даже ночьюот уличного шума. Что ж, привыкну,подумал я. Не тут-то было – стройкадобралась и туда. Все здания окреств лесах, с семи утра бетон мешаюти буйствует отбойный молоток.Не много ли случайных совпадений?Зачем протяжный грохот разрушеньяи созиданья, словно медный всадник,за мной несётся по свету? Ужели,чтоб снова я в незыблемости жизни(в которой мы уверены с пелёнок) —раскаялся?Грохочет новый мир,а старый, как и я, идёт на слом,как тысячи миров, что на сегодняостались лишь в руинах да на ломкихстраницах книг о прошлогоднем снеге.

«не мудрствуй ни жить ни верстать не обучен…»

не мудрствуй ни жить ни верстать не обученне злись я освою наврядразлуку играть среди зорких излучингде влажные звёзды звенятбудь проще будь ласковый морок для ближнихбесценная тень и вообщелюбой собутыльник небрежный булыжникзабывшийся в смертной пращебензином весна и дорожкою скатертьчин-чином прохладной винойлюбой именинник пустой соискательлюбовница вербы ночнойлиловые тучки беззвездные ночкихворал до сих пор не окреппечальная женщина в белой сорочкепекущая греческий хлеб

«месяц цинковый смотрит в окно…»

месяц цинковый смотрит в окноодноглазый сквозь зимнюю тьмустолько всякого сочиненоа зачем до сих пор не поймудобросовестной смерти залогфеникс нет городской воробейистлевающий друг-каталогдетских радостей взрослых скорбейпомотаю дурной головойзакрывая ночную тетрадьжизнь долга да и мне не впервойпутеводные звёзды терятьмесяц медленный в тёмном окневсё нехитро чудесно старои молчит астронавт на лунесловно нищий в московском метро

«Уеду в Рим и в Риме буду жить…»

Уеду в Рим и в Риме буду жить,какую-нибудь арку сторожить(там много арок – всё-таки не Дрезден),а в городе моём прозрачный хрустснежка, дом прежний выстужен и пуст,и говорит: «Хозяева в отъезде»автоответчик, красным огонькомподмигивая. Рим, всеобщий дом!Там дева-мгла склоняется над книгойисхода, молдаван, отец семье,болтает с эфиопом на скамье,поленту называя мамалыгой.Живущий там – на кладбище живёт.Ест твёрдый сыр, речную воду пьёт,как старый тис, шумит в священной роще.Уеду в Рим, и в Риме буду петь.Там оскуденье времени терпетьне легче, но естественней и проще.Там воздух – мрамор, лунные лучигустеют в католической ночи,как бы с небес любовная записка…А римлянин, не слушая меня,фырчит: «Какая, господи, херня!Уж если жить, то разве в Сан-Франциско».

«Побыв и прахом, и водой, и глиняным…»

Побыв и прахом, и водой, и глинянымболваном в полный рост, очнуться вдругмлекопитающим, снабжённым именеми отчеством. Венера, светлый дух,ещё сияет, а на расстоянии,где все слова – «свобода», «сердце», «я» —бессмысленны, готовы к расставаниюеё немногословные друзья.Ты говорил задолго до Вергилия,на утреннем ветру простыл, продрог,струна твоя – оленье сухожилие,труба твоя – заговорённый рог.Побыв младенцем и венцом творения —отчаяться, невольно различатьлиловую печать неодобренияна всём живом и тления печать.Жизнь шелестит потёртой ассигнацией —не спишь, не голодаешь ли, Адам?Есть многое на свете, друг Горацио,что и не снилось нашим господам.

«У каждого, братия, свой талант…»

У каждого, братия, свой талант,и счастья – как из ведра.Проворовавшийся интенданттоже хотел добра,когда полковнику гнал пургу,не ведая, что творит,когда по ночам продавал врагупорох, хлор и иприт.Известно, что бывает в такомслучае: полный абзац.Звенят железом, скрипят замком,ведут на пустынный плац.Молчит священник. Поздно рыдать!Бледна звезда в синеве.Беда. И пенсии не видатьбездомной его вдове.

«Зачем я пью один сегодня? Как тридцать восемь лет назад…»

Зачем я пью один сегодня? Как тридцать восемь лет назад,вонзаясь в воздух новогодний, снежинки резкие скользят,всё лучшее даётся даром, и пусть блуждает вдалекеюнец гриппозный по бульварам с бутылкой крепкого в руке.Пылай, закат – в твоём накале, неопалимая, долгажизнь. По зеркальной вертикали плывут хрустальные снега.Сто запятых, пятнадцать точек, бумаги рваные края —и кажется – чем мельче почерк, тем речь отчётливей моя.Зачем орфей в ночном аиде щадил обложенный язык,когда в тревоге и обиде к ручью подземному приник?Спит время: на огне окольном охрипших связок не согреть —лишь агнцам, ангелам спокойным январским пламенем гореть.

4 января 2007

«Не спеши: приглядись к бесполезным облакам. Кто же их рисовал…»

Не спеши: приглядись к бесполезным облакам.Кто же их рисовали пускал по отлаженным безднам? То ли ласточка, то ли нарвалпроплывает, то – щука горбатая. Если мир наши впрямь нехорош,он чреват непомерной расплатою: не спасёшься,а просто умрёшь.Уверяют, что если вглядеться, как в питона —праматерь в раю,различишь наверху своё детство, свою старостьи юность свою.Сколько чаши такой ни подслащивай – всё горька,словно горный бальзам.Не узнать со спины уходящего – как по камешкам,по облакам.Тот, кто жизнь разрывает и вяжет, кто за нас воссиял и воскрес,обернётся и ласково скажет: вот животные средних небес.Вам – Икар воскокрылый, и карий глаз, лишь пар,только горестный хмель.Не понять этих временных тварей вам,растениям нижних земель.В небесах одиноко и сиро, а земля, парадиз для иных,лишь развалины верхнего мира, отражённые в водах ночных.Не тебе одному он советовал, посылал фиолетовый свет…Ты ведь знаешь – для господа этогони пространства, ни времени нет.