Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Витязь, витязь, что же ты напрасно замер на скрещении дорог?..»

Витязь, витязь, что же ты напрасно замер на скрещении дорог?

Сахар, соль, подсолнечное масло, плавленый сырок.

Фляжка с вмятиной, щербатый носик чайника,

о Ленине рассказ.

Град, где содержимое авосек выставлено напоказ.

Город алый, где даётся даром ткань – х/б, б/у – стиха,

и летят, и тлеют по бульварам рыжих листьев вороха,

и восходят ввысь, клубами дыма охватив Стромынку

и Арбат.

Ну конечно, неисповедимы. Кто же спорит, брат.

«А вы, в треволненьях грядущего дня, возьмётесь ли вы умереть за меня?..»

«А вы, в треволненьях грядущего дня,возьмётесь ли вы умереть за меня?»Он щёлкнул по чаше – запело стекло.Неслышно кровавое солнце плыло.И ласточка в небе пылала, легка,но Симон смолчал, и смутился Лука.Один Иегуда (не брат, а другой)сказал, что пойдёт ради вести благойна крест. Снятся мёртвому сны о живом,шепнул – и утёрся льняным рукавом.И если хамсин, словно выцветший дым,к утру обволакивал Иерусалим, —печёную рыбу, пустые рабы, мы ели, и грубые ели хлебы,чуть слышно читали четвёртый псалом,вступая в заброшенный храм сквозь пролом, —молились солдаты мечу и копью,мурлыкали ветхую песню свою,доспехами тусклыми страшно звеня…Возьмётесь ли вы умереть за меня?Продрогла земля, но теплы небеса,тугие, огромные, как паруса,и плотный их холст так прозрачен, смотри, —как мыльный пузырь с кораблями внутри,как радуга, радость всем нам, дуракам,спешащий к иным, да, к иным облакам.И ангелу ангел: ну что ты забылвнизу? Ты и там погибать не любил.И в клюве стервятник воды дождевойприносит распятому вниз головой.

«Человек не хочет стать стариком…»

Человек не хочет стать стариком,что бы там ни решил небесный обкомили крылатый путин под конец затяжных оваций.Хотя умирать, в конечном итоге, никто не прочь,то есть босым и простоволосым вступать во всеобщую ночь,которая ожидает всякого, как уверял Гораций.Так писатель шишкин, что никогда в карманне полезет за словом, назвал свой ранний роман —действие происходит в Твери, герой бы отдал полцарстваза очищение совести. Провинциальный быт.Золотой девятнадцатый. Император ещё не убит.Генеральша Н. брезгливо разглядывает швейцарца.Но и житель Женевы не хочет стариться, помещать(если кто-то неведомый на приказе изобразил печать)своё белое тело в прижизненный ветхий гроб, что в карцер.Смерть приходит внезапно. Черна её нагота.Перочинный нож, гвардия Папы, таинственные счета.Что ещё нам известно о нём, швейцарце?

«Небесные окна потухли…»

«Небесные окна потухли». —«Ты что? Неужели беда,и дальние звёзды, как угли,погасли, причём навсегда?» —«Вот именно – в области светасложился большой дефицит,и даже случайной планетынигде в небесах не висит.Материя стала протеем,объявлен бессрочный антракт». —«Но как мы с тобою сумеемузнать этот горестный факт?» —«Никак! Постепенно остудятглубины земного ядра,и жизнь у любого отсудят,включая лису и бобра.Лишь ангел, угрюмый неряха,очки позабыв впопыхах,пройдёт по окраине страхас мечом в невесомых руках».

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

А собраться вдруг, да накрыть на стол…

Александр Сопровский

1. «Голосит застолье, встаёт поэт, открывает рот (кто его просил?)…»

Голосит застолье, встаёт поэт, открывает рот (кто его просил?).Человек сгорел – бил тревогу Фет,но Марию Лазич не воскресил.Человек горит, испуская дым,пахнет жжёным мясом, кричит, рычит.И январским воздухом молодымне утешившись, плачет или молчит.Ложь, гитарный наигрыш, дорогой.Непременно выживем, вот те крест.Пусть других в геенне жуёт огоньи безглазый червь в мокрой глине ест.И всего-то есть: на устах – печать,на крючке – уклейка, зверь-воробейв обнажённом небе. Давай молчать.Серой лентой обмётанный рот заклей,ибо в оттепель всякий зверь-человек сознаёт,мудрец не хуже тебя,что ещё вчера небогатый снег тоже падал, не ведая и скорбя,и кого от страсти Господь упас, постепенно стал холостая тень,уберегшая свой золотой запас, а точнее, деньги на чёрный день.

2. «Что есть вина, ma belle? Врожденный грех? Проступок?..»

Что есть вина, ma belle? Врождённый грех? Проступок?Рождественская ель? Игрушка? Хлипок, хрупок,вступает буквоед в уют невыносимый,над коим царствует хронограф некрасивый.Обряд застолья прост: лук репчатый с селёдкойнорвежскою, груз звёзд над охлаждённой водкой,для юных нимф – портвейн, сыр угличский, томатыболгарские. Из вен не льётся ничего, и мы не виноваты.О, главная вина – лишай на нежной коже —достаточно ясна. Мы отступаем тоже,отстреливаясь, но сквозь слёзы понимая:кончается кино, и музыка немаяостанется немой, и не твоей, не стоитстрашиться, милый мой. Базальтовый астероид,обломок прежних тризн, – и тот, объятый страхом,забыл про слово «жизн» с погибшим мягким знаком.Да! Мы забыли про соседку, тётю Клару,что каждый день в метро катается, гитаруна гвоздике храня. Одолжим и настроим.До-ре-ми-фа-соль-ля. Певец, не будь героем,взгрустнём, споём давай (бесхитростно и чинно) —есть песня про трамвай и песня про лучину,есть песня о бойце, парнишке из фабричных,и множество иных, печальных и приличных.

«В сонной глине – казённая сила…»

В сонной глине – казённая сила,в горле моря – безрогий агат,но отец, наставляющий сына,только опытом хищным богат.Обучился снимать лихорадку?Ведать меру любви и стыду?Хорошо – шаровидно и сладко,словно яблоку в райском саду.Пожилые живут по науке,апельсиновой водки не пьюти бесплатно в хорошие рукилупоглазых щенков отдают.Да и ты, несомненно, привыкнешь.Покаянной зимы не вернёшь,смерть безликую робко окликнешь,липкий снег на губах облизнёшь.Это – мудрость, она же чреватачастным счастием, помощью отнеулыбчивого гомеопата,от его водянистых щедрот.И, под скрип оплывающих ставенопускаясь в бездетную тьму,никому ты, бездельник, не равен,разве только себе самому.

«Птичий рынок, январь, слабый щебет щеглов…»

Птичий рынок, январь, слабый щебет щеглови синиц в звукозаписи, такпродолжается детская песня без слов,так с профессором дружит простак,так в морозы той жизни твердела земля,так ты царствовал там, а не здесь,где подсолнух трещит и хрустит конопля,образуя опасную смесь.Ты ведь тоже смирился, и сердцем обмяк,и усвоил, что выхода нет.Года два на земле проживает хомяк,пёс – пятнадцать, ворона – сто лет.Не продлишь, не залечишь, лишь в гугле найдёшьвсякой твари отмеренный век.Лишь Державин бессмертен, и Лермонтов тож,и Бетховен, глухой человек.Это – сутолока, это – слепые глазатрёх щенят, несомненно, иноймир, счастливый кустарною клеткою, затонкой проволокою стальной.Рвётся бурая плёнка, крошится винил,обрывается пьяный баян, —и отправить письмо – словно каплю чернилуронить в мировой океан.