Послания
вернуться

Кенжеев Бахыт Шкуруллаевич
Шрифт:

«Полыхающий палех (сурик спиртом пропах)…»

Полыхающий палех (сурик спиртом пропах) —бес таится в деталях, а господь в облаках —разве много корысти в том, чтоб заполночь зарыжей беличьей кистью, напрягая глаза,рисовать кропотливо тройку, святки, гармонь?Здравствуй, светское диво, безблаженный огонь,на скамеечках Ялты не утешивший нас —за алтын просиял ты, за копейку погас.Остаётся немного (а умру – волховствооборвётся и, строго говоря, ничегоне останется). Я ли в эти скудные днине вздыхал на причале, не молился в тенидиких вязов и сосен, страстью детской горя?Там распахнута осень, что врата алтаря.Если что-то и вспомню – только свет, только стыдперед первою, кто мне никогда не простит.

«Язвы на лбу не расчёсывай, спи…»

Язвы на лбу не расчёсывай, спи.Поздно. Осталось немного.Ссыльные суслики в тесной степимолятся смертному богугадов, лишайников и грызунов,лапами трогая воздух.Блещет над ними – основа основ —твердь в неухоженных звёздах.Знаю, о да, каждой твари своё,обморок свой или морок.Следом за рыжими чудо-зверьёмолча вылазит из норок.Волк отощавший, красотка-лиса,заяц с ужом желтоглазымв тёмной надежде глядят в небеса,хором космический разуммолят. Прости. Я напрасно мудрю.Звери степные уже к сентябрюверно, рассеются, словно евреипосле Голгофы. Останусь один,пьяный очкарик, единственный сын,пить углекислое время.

«Там, где шипастые растения, и шпат поверженный могуч…»

Там, где шипастые растения и шпат поверженный могуч,плывут раскидистые тени шершавых, истощённых туч —всё прошлое на страсть потратили, и будущее – как и ты;плывут, любому наблюдателю видны – но только с высоты.Давно ли, школьною тетрадкою утешен, наизусть со снаты пел вполголоса несладкие стихи майора Шеншина?Давно ль восторги эти загодя, сок вытянувши из земли,ольхою, и сердечной ягодой, и мхом прогорклым поросли?Так созерцающий озёрную гладь в острых крапинках дождязачем-то просит смерть позорную не хлопать дверью, уходя.Стирай, душа, простынки-наволочки,ложись верёвкой бельевой —хрустят ли облачные яблочки в твоей ладошке неживой?

«…а ещё – за начальною школою…»

…а ещё – за начальною школою,средь обкорнанных тополей,знай ветшала забытым Николоюна могильцах, – светлее, смелей,чем казалось, головкою маковоймне кивала, робела навзрыд…Ах, как много в Московии всякогонезабвенного хлама лежит!Только не по Ордынке купеческой —там лихой обитает народ,там кистень в друзьяхс кистью греческойда метро механический кротроет, вялые речки подземныепромораживая острым ртом,палисадники пахнут изменою —не о том ли… О нет, не о том.Разве родина… (нет, разумеется)не приказывает, как земля,умирать, а отчасти – надеяться?То ли музыка, то ли петля —да и я пережил её прелести,поглотил всё печное тепло,чтобы Керберу в чёрные челюстирукописное время текло

«Ночь белая бежит, а чёрная хлопочет…»

Ночь белая бежит, а чёрная хлопочет —снежинками кружит, коньки о камень точит.День белый недалёк, а чёрный – ляжет рядомс седым, на потолок уставясь влажным взглядом, —похлёбку стережёт, простуду хмелем лечит,не мудрствует, не лжёт, воробушком щебечет.Жестка моя кровать. Я знаю, горячо ли,колеблясь, оплывать копеечной свечоюперед заступницей – но всякий просит чуда:застыть, сощуриться и помолчать, покудав бумажных небесах окраины московскойдым стелется, дыша истомой стариковской.

«Согрели, вызвали, умыли…»

Согрели, вызвали, умыли,отдали голос на ветру.В каком же я родился мире?В таком же точно, где умру,где солнце в флорентийских соснах,телеги скорбные гремяти в твёрдых толщах рудоносныхгорчат кровавик и гранат.Зачем (другим досталось, нищим,спасенье) мы с тобой, душа,по переулкам пыльным ищемогонь из звёздного ковша?Там резеда, там мало света,под крышей горлицы дрожат,и письма, ждущие ответа,в почтовом ящике лежат.И с каждым каменным приливомволну воздушную несётк мятущимся, но молчаливымжильцам простуженных высот.

«В тщетном поиске рифмы к Некрасову, в честной бедности дар свой виня…»

Елене Игнатовой

В тщетном поиске рифмы к Некрасову,в честной бедности дар свой виня,погляди в интернете «саврасого» – не художника, просто коня —мигом выйдет война партизанская,талый снег да родильницы стон,пожилая лошадка крестьянскаяс чёрной гривой и жидким хвостом.А по Лиговке пьяные писари ходят-бродят, шатаясь, ложась,как на родине водится исстари, в придорожную мягкую грязь,и храпят по казармам рабочие (руки-крюки, колтун в волосах),и пружинка скрипит в позолоченных,недешёвых карманных часах.Леденец прохладительный – за щеку. Что за шум?Не свергают ли власть?Заговорщика дворник с приказчикомволокут в полицейскую часть.То кричат ему: «Накося-выкуси!», то – в лицо кулаками! Еврей,из студентов. Ах, сколько же дикостив нашем тёмном народе, Андрей!До сих пор ли, глухая кормилица, поутру повзрослев невпопад,твои школьницы носят в чернильницененадёжный растительный яд?Недоспали, напутали сослепу – холодей же, имперский гранит,где савраска, похожий на ослика, на петровскую лошадь глядит…

«Шелкопряд, постаревшей ольхою не узнан…»

Шелкопряд постаревшей ольхою не узнан,отлетевшими братьями не уличён,заскользит вперевалку, мохнатый и грузный,над потухшим сентябрьским ручьём.Суетливо спешит, путешественникпылкий, хоть дорога и недалека,столько раз избежавший юннатской морилки,и правилки, и даже сачка.Сладко пахнет опятами, и по прогнозу(у туриста в транзисторе) завтра с утраподморозит. А бабочка думает: грозы?наводнение? или жара?Так и мы поумнели под старость – чего там! —и освоили суть ремесласообщать о гармонии низким полётом,неуверенным взмахом крыла.Но простушка-душа, дожидаясь в передней,обмирает – и этого непередать никому, никогда,ни на средней, ни на ультракороткой волне.