Осточертело, сил никаких нет… но не буду же я, в самом деле, доказывать…)

Уехать, уехать. На месяц, на два, в глушь, в Саратов. Пожалуй, это мысль. Как минимум пять человек вздохнет спокойно.

Не стыдно тебе, Зверева, держать в напряжении пять человек?

(Хм, пять человек. А кто пятый-то?)

1.07, утро, но не раннее (точнее не скажу — часы встали).

Батарейка села, часы встали. Еще немного — и я буду хохмить, как Мыкола. Впрочем, мне сегодня передышка вышла. Десантников нет, Баев отсутствует…

Вскочила, чтобы записать, пока помню. Хотя такое забудешь!.. Странный сон, жутковатый. И все взаправду, как будто только сейчас с Митькой говорила…

Начинается с того, что я просыпаюсь — где? в нашей комнате? Ночь, я на диване, а наверху еще одно спальное место, вроде полки. Сажусь в постели, стукаюсь головой — полка низкая. Пытаюсь наощупь понять, что происходит, натыкаюсь на чью-то руку, она сверху свешивается. Спрашиваю — кто здесь? Голос, Митькин: это я, иди ко мне.

Митя… Ты вернулся? Где мы, в поезде?

Не знаю. Давай руку.

Забираюсь наверх, там тесно, душно, вдвоем разве что лежа… Обнимаю его, он меня, но темнотища такая, что лица не видно, только голос. Разговор примерно следующий:

Митя, я вчера не пришла.

Я все понял, не надо.

Ты только не уезжай.

Не могу. Меня ждут.

Останься, Митька, мне без тебя будет совсем плохо.

Поначалу будет, потом пройдет. Ты ведь не одна. У тебя Петя есть, Гарик твой, да мало ли охотников…

Как же ты не понимаешь, это другое!.. И вообще, мне столько надо тебе сказать… Я тут думала-думала…

У меня так мало времени, Ася… Поехали со мной?

Мне здесь что-то не нравится. Почему все деревянное — это старый вагон?

Я не знаю.

Помолчали немного, потом он говорит — мне пора. Время, время вышло. Так прямо и повторил дважды — время, время. Как бы механически и в то же время с надсадой, как будто у него болит, а он не может понять где.

Я к тебе приеду, Митя, разберусь немного и приеду.

А он отвечает: иди вниз, поспи, еще рано.

Я его спрашиваю — утром обсудим? И тут же вспоминаю — мы это уже говорили однажды, и смеюсь. А смех, как известно, разрушает сон, у сновидений ткань неплотная, им многого не надо…

Поднимаюсь, ноги в тапки, чувствую — покачивает, и стук колес — тыгдым-тыгдым-тыгдым. Светает, окно на месте, диван на месте, только верхней полки нет.

Ощущение не для слабонервных. Подушка мокрая, и я — как мышь. Как будто жар сошел.

Что бы написал об этом дедюшка Фрейд? А дядушка Юнг? Кстати, мотив ящика, тесного пространства, встречается в «Толковании сновидений». Эпизод с пациентом, который видел во сне своего брата, запертого в ящике. Фрейд переводит — shrдnkt sich ein, «ваш брат ограничивает себя». Митька, конечно, ограничивает — я ему развернуться не даю. Он теряет со мной время, время и время, трижды. И еще тот мотив лифта, в котором мы застряли…

Или это меня касается? Я заперта в ящике? Откуда не выбраться ни за какие коврижки, хоть три психфака закончи?

Чудной сон. Что в нем на фокус наводится, не понимаю. Впрочем, сны и не обязаны быть ясными, Никита вчера насчет прописей хватил. Он вообще был как-то избыточно афористичен — простор, на большой высоте, тот, кого вы не встретили… А я и рада, меня хлебом не корми, метафоры подавай. Поэтическая натура — крыша, звезды, башенки… Таким и правда на Волге надо жить, а не в Москве. Не исключено, что в Саратове я была бы гораздо счастливей.

Итак, собираем вещи, но куда? В ДАС без мазы, там круговая оборона. У мамы все наладилось, я им не очень-то нужна. Нинка в Одессе. Гарик опять предлагал к нему, он вроде бы съезжает к другу. Со своей мамой жить не могу, а с Гариковой типа да. Ну неважно. Соберусь, там видно будет.

А вдруг Митька вернулся?

Размечталась. Он же сказал — потом все. Вот оно все и наступило.

Устала я, дорогой дневничок, и хочу забросить тебя куда подальше. Мешает одно — видеть не могу пустые страницы. У меня какое-то пристрастие к заполнению пустого места чем ни попадя. Осталось чуть-чуть — два разворота.