– Нашел? – нетерпеливо поинтересовался Павел.

– Найду, куда они денутся, – с ленцой ответил спец.

Пальцы компьютерщика быстро мелькали над клавиатурой – просто невозможно понять, что он там делает.

Но Павел прекрасно представлял себе суть происходящего.

Вот оно, счастливое время, когда информация стала, наконец, главным оружием в умелых руках. Выражения, вроде «права человека», «неприкосновенность личной жизни» звучат просто смешно, когда ни одна структура не в состоянии уследить за всеми информационными потоками. Информация о каждом из нас в бесчисленных базах данных, живет своей собственной жизнью, удивляя порой неожиданными выкрутасами, вроде компьютерного «спама» или груды рекламы в почтовом ящике. И это самое безобидное. У многих волосы зашевелились бы, узнай, какие пути проходят данные о его паспорте, адресах, связях, предпочтениях и пристрастиях, больших и мелких грешках.

А если ты добровольно выплескиваешь в сеть информацию о себе, своих связях и предпочтениях, то не удивляйся потом сюрпризам, которые в любую секунду может выкинуть насмешница-судьба. Ведь никто не тащит тебя выворачивать наизнанку душу в каких-нибудь «Одноклассниках» – хищных пожирателях информации обо всех и каждом…

Одно позволяет жить более или менее спокойно: если ты ничего не значишь в этом мире – зловещий информационный механизм может никогда и не заработать: много чести уделять внимание каждому!

Но если ты, упаси бог, понадобился тому, кто обладает магической властью над информацией, оставь попытки скрыться, спрятаться, притвориться камнем. Тебя отыщут, где угодно – как мышь, которой бесполезно прятаться в лабиринте на лабораторном столе.

– Ага, есть, – невнятно сказал спец. – Да они почти все здесь, под боком…

Спец жевал что-то, и клавиатура была жирной от лоснящихся пальцев. Символично, что этих, забытых уже давно мерзавцев, выдернул, словно на удочку, такой отвратительный тип. Слизняк с засаленным компьютером вместо мозга…

– Давай, оформи все и распечатай, – приказал Павел. – Зигфрид! Черт… Рустам, где Зигфрид?

Тихо подошел Рустам.

– Его сегодня не было. Он вообще себя как-то… – Рустам замялся. – Странно себя как-то вел…

– Я заметил, – сухо сказал Павел. – Проследи, чтобы он не наделал глупостей. Никакой утечки быть не должно…

– Понял, – коротко ответил Рустам.

Спец протянул Павлу стопку горячих, как из печки, отпечатанных страниц. Павел кивнул Рустаму:

– И этими займись.

– Уже сделано, – сказал Рустам. И ушел.

Некоторое время Павел стоял, нахмурившись. Одна мысль не давала покоя. Хотелось найти еще одного человека. Хотелось мучительно, до боли.

Мысль о такой встрече пришла совсем недавно. Она не вязалась ни с прежней благополучной жизнью, ни с безумием царящим сейчас. Раньше такое даже не пришло бы в голову.

Но когда наступает пора подводить черту…

– Надо найти еще кое-кого, – произнес Павел.

– Какие проблемы? Найдем, – равнодушно сказал спец.

Сомнения не оставляли. Страшно, что этот человек увидит его лишь таким, каким он стал теперь, в самом конце.

Даже, несмотря на то, что они ни разу не встречались прежде…

К этим паршивцам давно не осталось ненависти. К этим маленьким негодяям, которые превратили в ад самые светлые годы. Точнее, те годы, которые принято считать светлыми.

Современные люди давно избавилось от иллюзий, что жестокость и черствость приходит к людям с годами. Как бы не так! Нет более жестоких и безжалостных существ, чем дети.

То, что происходит в карманном лагере Павла – это всего лишь цветочки по сравнению с обыкновенным детским фашизмом.

Когда-то был безумно популярен фильм про разведчика Штирлица. Конечно, его и сейчас любят. Но в глухие застойные времена, улицы становились пустынными, едва только появлялись на экране черно-белые титры…

Стоило видеть лицо завуча, когда обрела огласку невинная детская игра. Казалось бы, что здесь такого? Штирлиц – разве он не образец для подражания? Но в том-то все и фокус, что никому не было дела до героического разведчика Штирлица. Сопливым пятиклассникам безумно понравилась эсесовская форма, все эти брутальные ритуалы с охранниками вдоль коридоров, с приветственным вскидыванием руки – «хайль!». И вот школьные умельцы принялись рисовать на листочках из тетрадок цветастые удостоверения штандартенфюреров, оберштурмбанфюреров, рейхсфюреров – все, как полагается, с орлами, крестами и дубовыми листьями. А вскоре на рукавах школьных курточек, под которыми алели пионерские галстуки, появились и бумажные повязки со свастиками. Ведь здорово, заходя в класс, видеть, как приятели бодро щелкают каблуками и высокими голосами весело кричат «хайль!» И здорово избивать в углу пойманного советского шпиона.

Не удивительно: школьному начальству это показалось настолько диким, что дело замяли, не обсуждая даже на специальном собрании. Кому нужен скандал районного масштаба и разнос по партийной линии?!

Только мрачные отцы тихо дубасили по квартирам своих провинившихся пионеров.

Да, было и такое. Может, эти туманные воспоминания детства требовали компенсации в виде более приближенных к реальности игр? Вряд ли. Дело ведь не в символике. Дело в жестокости как таковой.

Забавно бывает: на встрече выпускников ты пьешь водку и со смехом вспоминаешь былое с тем самым гадом, который вполне достоин смерти за свои давешние издевательства над тобой. Почему весь этот ужас детства не считается преступлением против человечности? Почему нет такого детского Нюрнбергского трибунала, перед которым должны предстать все эти Борманы и Геббельсы с набитыми в драках кулаками? Эти садисты, которым по малолетству прощается все? Где справедливость?! Где она?!